Персональные инструменты
Вы здесь: Главная Литературный XX век Константин Вагинов и ОБЭРИУ Сергей Кибальник. В гостях у вдовы Константина Вагинова

Сергей Кибальник. В гостях у вдовы Константина Вагинова

Автор: С.А.Кибальник Последнее изменение: Apr 11, 2009 10:58 PM

                                                                                                                                                 Сергей Кибальник

 

                                 В гостях у вдовы Константина Вагинова

                                                  

                                                       1

 

         Обычным майским днем этого года у меня зазвонил телефон. Почему-то такого рода звонки всегда приходятся на тот момент, когда больше никого в квартире нет. Ничего сверхъестественноого в этом звонке, конечно, не было, но голос, звучащий в трубке, доносился до меня как будто бы из далекого прошлого.

            - Сергей Акимович? С вами говорит Александра Ивановна Вагинова…

 

            Несколькими днями ранее я отправил ей на другой конец города открытку, в которой просил о встрече. На столе у меня лежала свежая машинопись недавно завершенного эссе о покойном муже той, которая теперь еле слышным в трубке голосом (ох уж эти наши чудеса техники!..) говорила со мной. Возможность повидаться с ней я, естественно, воспринял как подарок судьбы, которым грех было не воспользоваться. На следующий день я уже ехал на неведомый мне до этого проспект Композиторов, неблизкую новостройку на севере Ленинграда неподалеку от Шуваловского парка. Может быть, по неслучайному капризу судьбы, в прошлом участница гумилевского семинара, в юности не раз видевшая Блока, живет теперь в обессмерченных поэтом Озерках. Но как же странно было встретиться с ней на шестом этаже огромного многоэтажного дома (в Ленинграде такие называют «кораблями»), стоящего в окружении типовых школ, универсамов, да еще по соседству с несколькими профтехучилищами.

 

            Но вот заветная дверь открылась, и я очутился в 16-метровой однокомнатной квартире, в которой, кроме Александры Ивановны, проживает также ее 53-летний сын, инвалид первой группы. Абсолютная простота в обращении, полное отсутствие какой-либо претенциозности или тщеславия – родовые черты русской интеллигенции в том первозданном смысле, в каком это понятие сложилось еще в XIX веке, - вот первое, что бросилось в глаза при встрече с А.И. А когда начался рассказ, самым сильным чувством стало ощущения того, как, в сущности, это недолго – столетие, и как недалеко еще от нас те времена…

 

            Но вначале несколько слов о главном предмете моих расспросов – писателе Константина Константиновиче Вагинове. Как и целая плеяда великих писателей XX столетия (Набоков, Платонов, Борхес, Хемингуэй), он родился на самом исходе «Золотого века» литературы – в 1899 году. За 35 лет короткой, но в творческом отношении весьма интенсивной жизни К.Вагинов выпустил три стихотворных сборника («Путешествие в хаос» - 1921, «Стихотворения» - 1926, «Опыты соединения слов посредством ритма» - 1931) и три романа («Козлиная песнь» - 1927, «Труды и дни Свистонова» - 1929, «Бамбочада» - 1931). Не удалось издать писателю – хотя такие попытки им предпринимались – стихотворный сборник «Звукоподобие» (1930-1933) и незавершенный роман «Гарпагониана». Роман этот, как и значительная часть стихотворного наследия, может быть все же известен русскому читателю. «Гарпагониана» вышла в 1983 году в США в издательстве «Ардис», там же в 1972 и 1978 годах появились факсимильные переиздания первых двух прижизненных стихотворных сборников, а в 1982 году в Мюнхене вышло составленное Леонидом Чертковым «Собрание стихотворений» К.Вагинова. Большая часть сборника «Звукоподобие» напечатана в оригинале и в Париже: в 1977 году с предисловием Дж. Малмстеда и Г.Шмакова эти стихи появились в альманахе «Аполлон – 77».

 

           

Иностранному читателю творчество К.Вагинова практически неизвестно: лишь итальянцы имеют возможность познакомиться в переводе с романом «Бамбочада», получившим в целом хорошие отклики в итальянской печати. Такое положение вещей вполне объяснимо: интерес за рубежом к русским писателям советского периода порой прямо пропорционален драматичности их судьбы. Между тем К.Вагинов, не эмигрировавший из страны, не репрессированный и не успевший подвергнуться каким-либо гонениям, в апреле 1934 года умер своей смертью от туберкулеза. В критике первой русской эмиграции в 1920-е – 30-е годы о К.Вагинове иногда вспоминали как о начинающем поэте, много обещавшем в начале 20-х годов. Однако зрелое творчество его почти не было замечено – по-видимому, отчасти вследствие того, что не было известно в полном объеме, отчасти потому, что отношения К.Вагинова с младшим крылом «Цеха поэтов», в значительной степени определявшим распределение мест на советском литературном Олимпе в критике русского зарубежья, не сложились: ироническое упоминание Г.Иванова, Г.Адамовича и Н.Оцупа содержит проба пера К.Вагинова в прозе «Звезда Вифлеема» (1922).

 

            В то же время творчество Вагинова, расцвет которого пришелся на вторую половину 20-х – начала 30-х годов и, следовательно, на эпоху разгула «рапповской» критики, не могло получить заслуженной оценки и в советской печати. Вот почему подлинное признание К.Вагинов имел лишь в узком литературном кругу. Так, поэзию его еще в начале и в середине творческого пути высоко оценили Гумилев, Кузмин, Мандельштам, причем некоторые из их отзывов проникли в печать. Менее счастливая судьба постигла прозу Вагинова, выходившую уже в 1928-1931 годах, однако именно в ней по-настоящему полно развернулся его талант. Тесно связанный со многими модернистскими течениями «Серебряного века» и первых послереволюционных лет, усматривавший в октябрьской революции прежде всего торжество восточного тоталитаризма и неспособный ввиду исторических потрясений 20-х годов (коллективизация, преследование интеллигенции и других «социально чуждых» слоев общества), на позитивно восприятие новой советской действительности, Вагинов в дальнйшем, как ит многие другие писатели такого плана, был надолго вычеркнут из истории русской литературы.

 

            В отличие, например, от Даниила Хармса, разрабатывавшего в основном довольно демократичный, легко читаемый и распространяемый жанр анекдота, поэтической и прозаической миниатюры, Вагинов, довольно сложный, несмотря на кажущуюся доступность, не мог стать в СССР и предметом подпольного культивирования в молодежной среде. Его романы – хотя и принадлежат уже скорее к постмодернизму, чем к модернизму – все же по-своему элитарны в более глубоком, сущностном смысле слова, так как требуют не только высоких стилистической культуры и уровня образованности, но рассчитаны на искушенного читателя, способного правильно оценить и воспринять в полной мере внутренний трагизм повествования, спрятанный под внешней легкостью и самоиронией. Прибавим к этому, что книги Вагинова, появившиеся при его жизни, вышли мизерными тиражами. В последующие десятилетия они не публиковались, но недавно вышедшее в Москве переиздание его романов сразу сделало Вагинова достаточно модным писателем в среде ленинградской и московской интеллигенции.

 

            Это обстоятельство дает надежду, что с течением времени проза Вагинова получит то, чего она вполне заслуживает, - общеевропейскую известность. Как ни мало времени было отпущено писателю, его хватило на то, чтобы обрести свое собственное «лица необщее выраженье» и запечатлеть его в нескольких вполне зрелых произведениях. Пройдя через влияние всех ведущих авангардистских течений, он не только выработал собственную оригинальную поэтическую манеру, но и успел еще «впасть, как в ересь, в неслыханную простоту» «Звукоподобия». Успел написать Вагинов и свою главную книгу. Его первый – наиболее исповедальный и поэтичный – роман «Козлиная песнь», созданный в 1924 – 27 годах, стал настоящим шедевром – шедевром, до сих пор по-настоящему незамеченным.

           

Роман этот может быть поставлен в ряд самых значительных романов об «интеллигенции и революции». Отличие «Козлиной песни» в том, что автор ее никак не корректирует своей позиции из внелитературных соображений и сосредоточивает свое внимание на судьбе русской интеллигенции не в эпоху революции и гражданской войны, в а безбурные послереволюционные 20-е годы. Это позволяет Вагинову показать не только трагическую несовместимость с новой действительностью одной части русской интеллигенции, но также конформизм и вырождение другой. С трезвостью летописца автор запечатлевает в романе процесс гибели старой петербургской культуры, которая в новой жизни объявляется просто ненужной и даже вредной. Будучи «романом с ключом», в котором почти все герои имеют реальных и угадываемых прототипов, книга сохраняет в этом отношении не только художественный, но и исторический интерес.

           

Поверх собственно исторического плана возникает план универсальный, план противопоставления подлинно прочной духовности и поверхностной ителлигентщины, легко скатывающейся в мещанство. Это прямо декларировано во второй редакции романа, до настоящего времени неопубликованной. Об одном из главных героев Тептелкине, в образе которого использованы некоторые черты известного литературоведа Л.В.Пумпянского, говорится: «Больше не сваливал Тептелкирн ни на войну, ни на Революцию бесплодие свое и свое века». У Вагинова речь заходит и о таких вещах, как историческая ответственность  самой интеллигенции, деградация культуры, умирание искусства. И трагедия русской интеллигенции, не перествая быть трагедией, обретает в романе также и черты «козлиной песни». Именно прозрение под покровом исторических конфликтов универсальных коллизий человечества обнаруживает в Вагинове большого писателя, оказывающегося в этом плане конгенальным уже не А.Толстому или Пастернаку, а Набокову и Платонову.

           

Сказанного вполне достаточно, чтобы понять следующее. Если отдельные стороны прозы Вагинова отчасти могут замещаться для западного читателя некоторыми произведениями А.Жида, О.Хаксли, В.Набокова, то сплав их, дающий новое качество, представляет собой уникальное для европейской литературы явление, которое неизбежно будет оценено по достоинству современным европейским интеллектуальным читателем, - разумеется, при слови, что такой еще сохранится там в результате развития тех процессов, начало которых писатель проницательно разглядел еще в современной ему жизни.

 

                                                                                            2

Вот о писателе какого масштаба чуть-чуть дрожащий, но совсем не старческий голос повествовал мне в современных Озерках, и я сам имел возможность сопоставить свое чисто исследовательское представление о Вагинове с тем живым и даже погруженным в обычную бытовую атмосферу человеком, который постепенно возникал из прогретого весеннего воздуха. Впрочем, творческий облик писателя, с которым имеет дело историк литературы, и личность, предмет интереса биографа, подчас так жене похожи друг на друга, как доктор Джекиль на мистера Хайда. То новое, что я узнавал от А.И., конечно же, проливало свет не столько на первого, сколько на вторую. Однако это и естественно: творческий процесс – дело сугубо внутреннее, и свидетелей его не бывает. Впрочем, на этот счет у меня никаких иллюзий не было. Да и не могло быть: ведь сатирическое решение этой темы имеется у самого Вагинова все в той же «Козлиной песни». Один из ее героев Миша Котиков (прототип – Павел Лукницкий), увлекшись необыкновенной жизнью и творчеством знаменитого петербургского поэта Заэвфратского (прототип – Н.Гумилев), начинает усиленно посещать и расспрашивать его вдову Екатерину Ивановну:

- А какой нос был у Александра Петровича? А какой длины руки? а носил ли Александр Петрович крахмальные воротнички или предпочитал мягкие? А барабанил ли пальцами Александр Петрович по стеклу?

И результат частых визитов оказался налицо: все узнал Миша Котиков: сколько родимых пятнышек было на теле Александра Петровича, сколько мозолей, узнал, что в 191… году у Александра Петровича на спине чирей высочил, что любил Александр Петрович кокосовые орехи, что было у Александра Петровича за время брака с Екатериной Ивановной тьма любовниц, но что любил он ее очень.

 

Несколько победнее оказался урожай сведений другого рода. На вопрос:

- А что говорил об искусстве Александр Петрович? – ответ был не столь безотказен:

- Посмотрите, не правда ли, я грациозная? – она стала разводить руками, склонять голову. – Александр Петрович находил, что я грациозная.

Так одна из сюжетных линий вагиновского романа спустя более шестидесяти лет со времени его написания нависала надо мной причудливой травестийной схемой. Как герой другого романа Вагинова «Труды и дни Свистонова» Куку, я чувствовал, что литература неожиданно обнаруживала возможность столь убийственного прогнозирования реальности, которое равносильно вторжению в нее. Однако не имея иллюзий Котикова, я не имел и его пристрастия к родимым пятнышкам. И то, что поведала мне А.И., оказалось действительно драгоценно – причем не только для историка литературы: интерес историко-литературный тут сливается с интересом чисто жизненным, в такой непростой узел завязалась жизнь моей собеседницы.

 

Будучи на два года моложе нашего века, она, Саша Федорова, закончив гимназию Хитрово и прослужив после революции некоторое время в Трансбалте, случайно, как и многие другие участники, прочитав объявление на улице, пришла в семинар Гумилева. По воспоминаниям И.М.Наппельбаум, Великий Синдик почтил ее скромным, но благожелательным отзывом: «Федорова идеальный читатель, она может даже стихи написать. Но она не поэт». Учась в университете вместе с Фредерикой Наппельбаум, она некоторое время даже жила в знаменитом теперь Диске («Доме искусств»). С Ваиновым поначалу встречалась только в семинаре и на собраниях «Звучащей раковины». Склонный в те годы к декадентству и поэтической «зауми», он показался ей тогда вычурным и  претенциозным. На последнем собрании семинара, уже после смерти Гумилева, Вагинов неожиданно для А.И. попросил ее руки. Настоящее сближение пришло позднее, в годы совместного обучения в Институте истории искусств, где Вагинов больше слушал лекции искусствоведческого отделения, нежели собственного, литературного.

Весной 1827 года они поженились. Совместная жизнь стала возможной благодаря тому, что отец писателя, жандармский полковник (А.И. всегда казалось, что он служил в охране императора), получил, как тогда говорилось, «минус шесть» (запрещение жить в шести крупнейших городах СССР и переехал на жительство в Новгород. В небольшой двухкомнатной квартирке Вагиновых, располагавшейся на канале Грибоедова в доме почти напротив нынешней Консерватории, увековеченной в стихах поэта: «Живу отшельником: Екатерининский канал, 105», появилась свободная комната. Здесь и поселились супруги (в другой комнате жила мать К.К.Вагинова). Кстати, пользуясь случаем, исправим неточность одного из мемуаристов – Н.К.Чуковского Вагинов родился отнюдь не в этом доме, который сохранился и даже сохранил свой номер и теперь и в первом этаже которого символично располагается видеосалон. До революции семья Вагенгеймов (в начале Первой мировой войны, как и многие другие немцы на русской службе, отец писателя вынужден был изменить свою фамилию), жила в собственном доме на Литейном, 25. Пока мобилизованный из университета будущий писатель сражался с Колчаком и белополяками (стихи тех лет дают основание предполагать автобиографичность следующей детали предыстории одного из героев «Козлиной песни»: «Он ругал красных, где только мог, но служил им честно»), семья его была переселена на Екатерининский канал. Жили вначале на первом этаже, где после наводнения 1924 года было страшно сыро, так что росли грибы, и где умер младший брат Вагинова. Не исключено, что отсюда или еще с фронтовых времен, когда часто приходилось ночевать в товарных вагонах, пошла болезнь писателя. Где-то в конце 20-х годов вместе с А.И., у которой была больна туберкулезом сестра, он на всякий случай пошел обследоваться к врачу и неожиданно узнал, что смертельно болен. Оставшиеся годы Вагинов стремился не столько вылечиться, сколько успеть написать все замысленное.

 

Работал он вплоть до самых последних своих дней. В первые месяцы 1934 года, уже перед самой смертью, вернувшись из Ялты в Ленинград, несмотря на безумные боли, он каждый день по несколько часов диктовал А.И. «Гарпагониану». Последние годы жизни, помимо болезни, были отравлены ясным сознанием того, что ему с его происхождением дороги в советской литературе да и в новой жизни нет. Останься Вагинов в живых, ему несомненно выпала бы та же нелегкая судьба, которая досталась на долю многих из его литературного окружения (М.Бахтин, Н.Клюев, Н.Заболоцкий, Д.Хармс, В.Эрлих, С.Колбасьев, А.Егунов, А.Доватур). И могла ли быть другая дорога у автора такого, например, стихотворения, как «Петербуржцы» (1919-21), пусть оно и не было опубликовано при его жизни:

                        Мы хмурые гости на чуждом Урале,

                        Мы вновь повернули тяжелые лиры свои,

                        Эй, Цезарь безносый всея Азиатской России

                        В Кремле Белокаменном с сытой сермягой, внемли.

                        Юродивых дом ты построил в стране белопушной

                        Под взвизги, под взлеты, под хохот кумачных знамен,

                        Земля необильна, земля неугодна,

                        Земля не нужна никому.

 

                        Мы помним наш город, Неву голубую,

                        Медвяное солнце, залив облаков,

                        Мы помним Петрополь и синие волны,

                        Балтийские волны и звон площадей.

 

                        Под нами храпят церковные кони,

                        А рядом мордва, черемисы и снег.

                        И мертвые степи, где лихо летают знамена,

                        Где пращуры встали, блестя, монгольской страны.

Даже теперь, в наши времена «гласности» и «перестройки», эти стихи в СССР будет публиковать непросто.

 

Сомневаться в будущей судьбе писателя, не уйди он вовремя из этого мира, не дает и участь его родных. Вскоре после убийства Кирова была арестована, а затем отправлена в ссылку мать Вагинова, с которой и после его смерти продолжала жить А.И. Из далекой ссылки пришло два письма: одно от нее самой с просьбой прислать крупы и другое от ее квартирных хозяев с известием о том, что она была вызвана в город и не вернулась. Узнав о ссылке Л.А.Вагиновой, муж ее, все еще проживавший в Новгороде, отправился к ней и тоже больше не подавал о себе никаких вестей.

 

Подбиралась смерть и к самой А.И. Когда формировалось дело, по которому был арестован Н.А.Заболоцкий, вспомнили о дружившем с ним Вагинове. За смертью оного прислали повестку его вдове. Она в то время по-прежнему, как и при жизни Вагинова, работала в библиотеке Дома писателя, куда ей помог устроиться в свое время К.А.Федин. В НКВД А.И. был показан список из 17-ти человек, большинство из которых были или писатели, или люди, связанные с литературой, и задан вопрос о ее отношениях с ними. Дальше предоставим слово самой А.И.:

- Я встречаюсь только с теми, - говорю я следователю, - кто берет книги в библиотеке дома писателей. Но там мне разговаривать некогда, я должна работать. По вечерам же я ни с кем не встречаюсь, так как заканчиваю работать в 8 асов, и у меня остается времени только для того, чтобы поужинать и отдохнуть.

Смотрю, он уже собирается вписать меня в это дело 18-й. И в этот момент я ему говорю:

- Впрочем, иногда я встречаюсь с одним человеком.

- ?

- С Алексеем Николаевичем Толстым.

Перо остановилось. Как хорошо было известно, Толстого очень любил Сталин. Когда в 1945 году Толстой умер, я слышала, что он даже нес его гроб.

- Где вы с ним встречаетесь?

- У него дома в Пушкине. Я часто провожу в этом доме субботу и воскресенье.

Мне дали подписать бумагу о том, что я никому не расскажу, о чем со мной тут говорили, и отпустили домой.

Я и в самом деле часто тогда бывала у Толстых. Он просил меня составить каталог его библиотеки и по возможности пополнить ее. Вот этим я и занималась у Толстого.

Но имя Толстого я упомянула, вовсе не рассчитывая, что оно произведет такое впечатление. Просто я в то время действительно часто у него бывала и как раз об этом вспомнила…

 

Обошла смерть, уберегла судьба от лагеря. Зато с лихвой хватило других невзгод и тягот. Родившегося в 1937 году от ее второго мужа, друга Вагинова, геолога Арапова сына неправильное лечение довело до двух менингитов.

Эвакуация на Алтай. После войны три года в Ленинграде без своего жилья, которое оказалось занято каким-то военным, успевшим распродать ценнейшую 9состояла в основном из редких книг) библиотеку Вагинова. И вот, наконец, старость, и опять не слишком покойная. Ведь живет А.И., у которой никаких других родственников не осталось, с ясным сознанием того, что, как только она уйдет, ее сына ждет дом хроников, который он вынесет недолго.

 

Вот так доживает век вдова великого писателя, тридцать лет проработавшая в библиотеке Дома писателей и никогда после этого не видевшая не только какой-либо помощи, но даже и внимания со стороны ленинградского отделения Союза писателей. Впрочем, она на это и не сетует.

Какой бы трудной ни была вся жизнь А.И., рукописи Вагинова она сберегла и несколько лет тому назад передала их в рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский дом) Академии наук СССР. Передала за небольшую сумму, которую мог выплатить ей Пушкинский Дом, ради солидности и надежности этого архива, тогда как на аукционе могла получить за них гораздо большую сумму. Щедро делится она и запасами своей нестареющей памяти, без которых наши представления о жизни писателя были бы неизмеримо беднее.

 

Близкий друг Вагинова писатель и переводчик А.Н.Егунов, вернувшись в 1956 году из лагеря, подарил А.И. открытку, на которой был воспроизведен барельеф какого-то древнего надгробия: рядом с мертвым мужем сидит живая жена и держит его за руку. Александра Ивановна не только правильно поняла нехитрый намек. И сейчас, спустя более полустолетия, ее маленькая ладонь как будто бы все еще не выпускает руки безвременно ушедшего из жизни Константина Вагинова.

 

Опубликовано: Русская мысль (Париж). № 3843. 31 августа 1990. С. 11; Русская мысль (Париж). № 3844. 7 сентября 1990. С. 11.

 

Действия с Документом
Сайт создан при поддержке РГНФ. Номер гранта 08-04-12143в