Два типа пространства в произведениях Тургенева: «гнездо» и «безгнездовье»

 Одним из главных средств художественного моделирования в русской литературе XIX века был язык пространственных отношений. Универсальной формой организации пространства стал образ дороги, а герои отчетливо поделились на движущихся  и неподвижных.  В  результате такого разделения появилась  возможность  характеристики литературных персонажей через соответствующий им тип художественного пространства: неподвижный герой оказывается  включенным в некий окружающий его мир, а герой дороги не принадлежит никакой среде. Реализацией дороги (полной или неполной)  для движущегося персонажа становится  путь, как движение по этической траектории, что характерно, к примеру, для героев Толстого. В романах Тургенева основной конфликт развивается между персонажами, принадлежащими  двум разным типам пространства и олицетворяющими две разные модели бытия. Одну модель бытия, предполагающую пространственную закрепленность,  воплощают обитатели дворянских гнезд, другую – приходящие извне персонажи, скитальцы, лишенные своего гнезда.

 Важно отметить, что  каждое  из этих двух видов пространства у Тургенева не имеет однозначной характеристики. Мир «дворянских гнезд», хотя он  локализован в пространстве и географически ограничен несколькими соседними усадьбами, не несет в себе  негативных свойств  закрытой сферы. Соседские и родственные отношения связывают обитателей близлежащих дворянских усадеб, образуя некоторое общее пространство, которое неизбежно вовлекает в коллективную жизнь не только тех, кто изначально в нем находится, но и тех, кто попадает в него извне. Так герой «Затишья», ненадолго приехавший в свою деревню, неожиданно для себя оказался втянутым в события, едва не приведшие его к дуэли. С другой стороны, существование в ограниченном пространстве может вызывать у человека стремление к обособленности, поэтому в произведениях Тургенева нередки персонажи, ведущие затворнический образ жизни и избегающие слишком близких соседских отношений.  В этом смысле показателен  рассказа  «Три портрета», который начинается следующими словами:  «Соседство составляет одну из важнейших неприятностей деревенской жизни. Я знал одного вологодского помещика, который, при всяком удобном случае, повторял следующие слова: “Слава богу, у меня нет соседей“, - и, признаюсь, не мог не завидовать этому счастливому смертному»[1].

Несмотря на то, что общая территория, объединяющая жителей соседних усадеб, имеет свои пределы, она не является абсолютно замкнутой и проявляет себя как проницаемая для носителей иной модели бытия.  Появление нового лица обычно вызывает у обитателей дворянских усадеб интерес, к которому, однако, может примешиваться  настороженность. Герой «Дневника лишнего человека» Чулкатурин, вспоминая о приезде князя, записывает в своем дневнике: «Не помню, чтобы приезд князя Н* произвел во мне тогда же какое-нибудь особенное впечатление, кроме того неприязненного чувства, которое обыкновенно овладевает нами при появлении нового лица в нашем домашнем кружку»[2].

Новое лицо может оказаться однотипным «домашнему кружку» дворянских гнезд, и тогда конфликта не происходит. Но если идеи, вносимые новым лицом, приходят в противоречие с привычной для укорененных персонажей моделью существования,  то случается столкновение, за которым следует отторжение этого нового лица и возвращение к прежнему   образу жизни.

Типичный сценарий  развития  событий дается Тургеневым в романе «Рудин».  Дмитрий Николаевич Рудин, случайно оказавшийся в доме Ласунских, поразил  общество своим  умом, начитанностью и полемическим талантом.  Он «очаровал всех, начиная с Дарьи Михайловны», и  беседы с Рудиным вскоре стали для хозяйки имения ежедневной потребностью. Рудин  «входил во все: толковал с Дарьей Михайловной о распоряжениях по имению, о воспитании детей, о хозяйстве, вообще о делах; выслушивал ее предположения, не тяготился даже мелочами, предлагал преобразования и нововведения». Дарья Михайловна восхищалась Рудиным – но только на словах.  «В деле хозяйства, - констатирует автор, - она придерживалась советов своего управляющего, пожилого одноглазого малоросса, добродушного и хитрого плута. “Старенькое-то жирненько, молоденькое худенько”,- говаривал он, спокойно ухмыляясь и подмигивая своим единственным глазом»[3].

Рудин был вынужден покинуть дом Ласунских после свидания с Натальей, но это был лишь формальный повод. Действительная причина  состояла в том, что  присутствие Рудина  нарушало  отношения, установившиеся  внутри круга лиц, соединенных тесными родственными и соседскими связями [4].    Появление Рудина вызвало  ревность у Волынцева,  опасения у Пандалевского, настороженность у Лежнева и явную неприязнь у Пигасова  -  все это  вносило  напряжение в уже сложившуюся атмосферу, нарушало привычное течение жизни, и только после отъезда Рудина «все почувствовали, что попали в прежнюю колею».

Та же последовательность развития взаимоотношений разных лиц с Рудиным  – от благосклонности к неприятию и отторжению - реализуется во всех историях, рассказанных Рудиным Лежневу во время их последней встречи. Сближение на почве желаемых с обеих сторон преобразований всякий раз сменялось пониманием их невозможности и полным разрывом.  Одну из причин этих неудач  называет Лежнев: «Выдержки в тебе не было». Другая важная причина состоит в  неспособности Рудина к практическим делам.

По своему призванию Рудин – философ, просветитель, распространитель новых идей.  Образование  было для Рудина внутренней потребностью, и он серьезно изучал философию в Германии. Однако воспринятые им в Европе метафизические идеи не имели ничего общего с действительностью и не могли способствовать разрешению жизненных задач. Об этой несовместимости  философских идей с практической жизнью говорит другой тургеневский герой, Гамлет Щигровского уезда: «Посудите сами, какую, ну какую, скажите на милость, пользу мог я извлечь из энциклопедии Гегеля? Что общего, скажите, между этой энциклопедией и русской жизнью? И как прикажете применить ее к нашему быту, да не ее одну, энциклопедию, а вообще немецкую философию… скажу более – науку?»[5].  Образованность людей рудинского типа, как это ни парадоксально, не только не помогала, но даже мешала в практической деятельности. Люди этого направления стремились сделать науку и мысль законами своего существования. Они создали себе отдельный мир разумности, требуя от каждого факта – причин его появления, от каждого поступка – смысла, от каждого действия – мысли, служившей ему поводом и основанием. Они всюду вносили с собой отвлеченную, но проверяющую мысль, а основанием всех поступков сделали размышление.  Привычка к правильному, логическому разрешению всех задач  стала причиной  умозрительного понимания жизни и привела людей рудинского склада  к невозможности совместить созданный ими для себя идеальный  мир разумности - и живой, действительный мир, с его атмосферой неразумности, стихийности и случайности. Они  боялись всего, что выходило за рамки отвлеченных построений, и  именно по этой причине  Рудина так смутило признание Натальи. Заметим, что Рудин,  внешне непривлекательный,  произвел впечатление на Наталью  своим умом и смелыми рассуждениями.  «Но с одной головой,  как бы она сильна ни была, - пишет Тургенев, - человеку трудно узнать даже то, что в нем самом происходит»[6]. 

 Современные Тургеневу критики признавали заслуги людей рудинского типа  в распространении новых идей, но порицали их за неспособность к практическим делам. «Они возбудили всю современную работу мысли, - писал Анненков,- но теперь пришло время заменить размышления чем-нибудь похожим на поступок.<…> Пусть сойдет он в гражданскую обыкновенную жизнь толпы»[7].    Однако это пожелание – сойти в жизнь толпы - не может быть исполнено людьми рудинского склада. Как бы твердо ни выражались их убеждения, они никогда не смогли бы сами быть исполнителями своих советов.  «Не твое дело быть деловым человеком», – говорит  Рудину Лежнев, но пьет за его здоровье, за все хорошее, редкое в нем - за его энтузиазм, за способность заронить много добрых семян в молодые души[8].

Как мы уже отмечали,   в романах Тургенева конфликт развивается между  носителями  двух разных моделей существования, что на языке пространственных отношений означает столкновение  укорененных персонажей с неукорененным  героем, скитальцем. Сфера бытия  укорененных персонажей  - это  гармоничный, стройный, упорядоченный мир, существующий в виде   целостной, уравновешенной и статичной структуры.   Для обитателей дворянских усадеб этот мир подобен  космосу, где время циклично и представляет собой  последовательность повторяющихся событий. В качестве иллюстрации приведем финал рассказа Тургенева «Два приятеля»:  «Петр Васильевич, его жена, все его домашние проводят время очень однообразно – мирно и тихо; они наслаждаются счастием… потому что на земле другого счастия нет»[9]. В сознании человека циклическое время антропологизируется,  интуитивно сближаясь  с периодом жизненного существования и воплощая идею общности  человеческих судеб.

  Приходящий извне герой  подвергает испытанию  упорядоченную жизнь дворянской усадьбы, пропагандируя иную модель существования, и  можно было бы интерпретировать  это столкновение идей как конфликт  беспорядок – порядок или как проникновение хаоса в космос, если бы оба эти пространства были внутренне однородными. В действительности,  каждое из указанных пространств  обнаруживает  амбивалентные свойства, а именно:   в замкнутом мире дворянских усадеб, т. е. внутри пространства, имеющего четко очерченные границы, поведение персонажей  свободно, стихийно и естественно; напротив, герой открытого пространства,  герой – скиталец приходит в такой мир  с готовой  системой твердых установлений, которые он не хочет и не может изменить, чтобы  привести их в соответствие с практическим опытом людей, живущих в дворянских усадьбах. «Несчастье Рудина состоит  в том, - говорит о нем Лежнев, - что он России не знает»[10].  Планы нововведений, предлагаемые Рудиным, не могут быть приняты, так как, он, по причине своей неукорененности,  не понимает целей, мотивировок и логики того мира, который собирается переустраивать. Показательно также, что Рудин не сделал попытки исправить положение дел в собственном имении, направляя всю энергию на преобразовательную деятельность в чужих поместьях

Совсем  по-иному  ведут себя те герои Тургенева, которые после более или менее длительного отсутствия,  возвращаются в свои имения. Так, вышедший в отставку герой рассказа «Два приятеля», вернувшись в собственную усадьбу,  не стал предпринимать  «никаких резких мер и не затеял никаких усовершенствований вследствие той, по-видимому, простой мысли, что должно по крайней мере узнать сперва то, что желаешь усовершенствовать…»[11].  Разница в оценке ситуации и перспективах деятельности между приходящим со стороны неукорененным персонажем и  владельцем имения очевидным образом проявляется  в споре между  Михалевичем и Лаврецким.  На упрек Михалевича, обвиняющего Лаврецкого в бездействии, Лаврецкий отвечает: «Дай же по крайней мере отдохнуть, черт, дай оглядеться». «Ни минуты отдыха, ни секунды!» - возражал с повелительным движением руки Михалевич. – Ни одной секунды! Смерть не ждет, и жизнь ждать не должна»[12]. Между тем  на вопрос Лаврецкого, о том, как и что  нужно делать, Михалевич ответа не дает.

Мы видели, что приходящий извне герой может отторгаться обитателями  дворянских усадеб, если он оказывается неоднотипным новой для него среде. Однако свойство отторгаемости не есть особенность, разделяющая  персонажей укорененных и скитальцев.   Герой «Дневника лишнего человека» Чулкатурин  к числу скитальцев не принадлежит,   и все-таки  ощущает себя отторгаемым, ненужным, лишним.   Важно отметить,  что термин «лишний человек»,  получивший широкое распространение после выхода «Дневника лишнего человека»,  не имел у Тургенева общественно-политической окраски, наоборот, писатель намеренно лишает Чулкатурина социальной функции, чтобы сосредоточить внимание на его психологической природе  и  биологической судьбе.   Самооценка Чулкатурина,  определяющего себя, как «сверхштатного», касается только его личной биографии и связана с неудачей в ситуации, когда любимая девушка отдала предпочтение другому.  Поражение героя в борьбе за биологическое счастье  привело его к чувству собственной  ненужности «на сем свете», и он умирает в  своем родовом поместье, которое не стало для него «гнездом».

 Таким образом, понятия «дом» и «гнездо»  в художественном пространстве Тургенева  не совпадают. Персонаж,  имеющий дом, не всегда имеет гнездо, если понимать гнездо, как место для выполнения семейной функции, что   естественно предполагает создание супружеской пары. Если мы введем такое понятие, как «парность», то окажется,  что по этому признаку  тургеневских  персонажей можно разделить  на две группы.

Первая группа – «парные» персонажи. Они принадлежат  локализованному пространству укорененных персонажей либо вовлекаются в него. Это пространство есть нормальная  и естественная человеческая среда, знакомый, привычный  и понятный  человеку мир, где живут свои, близкие, родные  люди.   Здесь создают  свои гнезда  Лежнев и Александра Павловна,  Волынцев и Наталья («Рудин»), Николай Петрович Кирсанов и Фенечка, Аркадий Кирсанов и Катя,  Одинцова и ее муж («Отцы и дети»), Лиза и Бизьмёнков («Дневник лишнего человека», Крупицын и Вера («Два приятеля»). «Парные» персонажи вместе образуют сферу, гнездо, круг, который замыкается в произведениях Тургенева обязательным эпилогом[13].

Ко второй  группе относятся  «непарные» персонажи. Для них характерно невхождение в круг «дворянских гнезд» или исход из него - за границу, в монастырь или в смерть.  За пределами  круга  оказываются такие разные персонажи, как Павел Петрович Кирсанов, Лиза Калитина, Рудин, Михалевич, Базаров, Яков Пасынков, Чулкатурин, герой «Аси», Софья из «Странной истории», объединенные свойством «непарности».   Среди них есть бездомные скитальцы,  лишенные своего гнезда,  а есть персонажи укорененные, но бессемейные, для которых состояние безгнездовья обозначает не отсутствие дома, но одиночество и семейную неустроенность[14].

Среди «непарных» персонажей есть такие, которые  намеренно избегают  укорененности,  однако большинство из них пытались обрести собственное гнездо, но потерпели  неудачу и оказались лишними, «сверхштатными». Несмотря на отторгнутость (вольную или  невольную)  от мира дворянских гнезд, такие персонажи  мечтают  «прилепиться хоть к краю чужого гнезда».  О  надежде найти  «хотя бы временное гнездо» пишут и укорененный, но неудачливый  Чулкатурин[15], и вечный скиталец Рудин[16].

Таким образом, «непарные» или биологически лишние персонажи так или иначе покидают круг  «дворянских гнезд», и для многих из них это  означает уход из жизни. Развитие действия у Тургенева почти всегда завершается смертью героя, причем эта смерть  кажется читателям неожиданной и сюжетно немотивированной. Смерть Базарова, например, подана автором как простая случайность.  Современные Тургеневу  критики даже писали, что автор просто не знал, как развязать сюжетные узлы и был вынужден прибегнуть к «богу из машины».  Так, Писарев считал смерть Базарова  легко элиминируемым элементом сюжета, который лишь искажает  правдивость романа.  Однако с точки зрения отторжения «непарных» персонажей  смерть (или ее сюжетный адекват) становится объяснимой.  «Уничтожаясь, я перестаю быть лишним»,- пишет о себе Чулкатурин[17]. 

 Примечательно, что обстоятельства, сопровождающие  уход «непарного» персонажа из круга дворянских гнезд,  неодинаковы для разных персонажей и определяются, как нам кажется, степенью его внутреннего отталкивания от своего дома. Дмитрий Рудин не имеет никаких привязанностей, не думает о собственном счастье  и сам называет себя перекати-полем.  В письме к Наталье Рудин написал:  «Все мое богатство пропадет даром: я не увижу плодов от семян своих»[18]. Вопреки  мечтам «хотя о временной пристани», он не может жить в гнезде и погибает на баррикаде в чужом городе, в чужой стране, где не знают ни его имени, ни даже национальности. Однако в большинстве своем  отторгнутые  от гнезда персонажи – это люди, желавшие семейного счастья, но  побежденные в борьбе за любовь  и оказавшиеся в результате  биологически лишними.  У одних  жизнь продолжается за пределами круга дворянских гнезд, хотя эта жизнь для них равносильна смерти (Лиза Калитина, Павел Петрович Кирсанов),  других ждет абсолютный конец, но автор дарит им возможность уйти из жизни в своем доме, в окружении родных или друзей (Базаров, Яков Пасынков, Чулкатурин).

Особенное место среди тургеневских героев занимает Федор Иванович Лаврецкий. Совпадая с другими приходящими извне персонажами в европеизме, Лаврецкий, однако, отличается от них тем, что, вернувшись в Россию, направляет свои усилия  не на  пропаганду новых идей, а на практическую деятельность в собственном имении. Положение его неопределенно: он персонаж «парный», как человек женатый,  и одновременно  «непарный», поскольку любимая им девушка удалилась в монастырь; у него есть дочь, но нет наследников;  есть  родовое поместье, но  живет он в имении тетки, предоставив Лаврики  приехавшей из Парижа жене[19]. Существенно, что слово «гнездо», входящее в название романа,  упоминается по отношению к главному герою  лишь единожды и притом негативно - в пророчестве рассерженной тетки: «Помяни мое слово, племянник: не свить же и тебе гнезда нигде»[20].  Это пророчество сбылось, и женитьба Лаврецкого не привела к созданию семейного гнезда, хотя Варвара Павловна, как отмечает Тургенев,  везде умела свить  гнездышко для себя.  В финале романа Лаврецкий, несмотря на укорененность,  ощущает себя  «бездомным странником», а «гнездом»  назван дом Калитиных[21] – здесь играет, веселится и растет уже заменившее героя молодое поколение.  

Опубликовано: Спасский вестник. №13. С. 121-130.