Павел Глушаков. Некрасов и литература русского зарубежья

П.С. Глушаков (Рига, Латвия)

         «Это написано для наших дней!»

Некрасов и литература Русского Зарубежья

            Публикуемые ниже материалы посвящены пятидесятилетию со дня кончины Николая Алексеевича Некрасова – дате, которая не была оставлена без внимания литературой Русского Зарубежья, чутко относившейся к памятным событиям русской культуры и истории. Это пристальное внимание, конечно, неслучайно: даже «некруглые» юбилеи становились «площадкой», на которой по крупицам собиралась и консервировалась память о былом, ушедшем и невозвратимом, зачастую пересматривались прежние стереотипы или даже открывалось то, что прежде не было значимо. Имя Некрасова стало для русской интеллигенции «заветным» задолго до катастрофы 1917 года, но сама революционная действительность, реальность «восставшего народа», которого воспевал поэт, потребовала в некотором смысле заново «объясниться», прояснить для самих себя роль и значение  Некрасова для дня сегодняшнего. Иными словами, перед эмиграцией стал вопрос о том, «чей же поэт Некрасов»: принадлежит ли он миру, оставшемуся «т а м», или, «прочитанный заново», он является «вечным защитником» угнетённого в который раз русского народа, вновь впавшего в «ярмо», на сей раз ярмо большевизма. Очевидный ответ потребовал некоторого переакцентирования идеологем и поэтических образов Некрасова. Поэт-бунтарь и поэт-защитник обретает теперь смыслы «вечного» певца, то есть синхронная для Некрасова реалия «борьбы с помещичьей деспотией» переосмыслена в аналогичную же борьбу за «вечную» же вольность русского народа (актуальными становятся упоминания о «прадеде-декабристе», о страданиях русской женщины, понимаемой теперь уже не без влияния «вечной женственности» и о «рабстве скорбном», которое теперь параболически перенесено на советскую действительность). Идёт «создание» своего Некрасова, в определённом смысле писавшего «для наших дней». Неслучайны в таком понимании «искажения» некрасовских стихов, которые цитируются  теперь не только с явственной смысловой «выделенностью» (знаменателен не только сам выбор текстов, но и выделения в самом тексте), но и «дополнением» того, что важно сейчас для понимания Некрасова эмигрантской средой. Так, отрывок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» (Эпилог) «домыслен» следующей «незначительной» заменой всего одного предлога: «Иди с униженным, / Иди с обиженным...», тогда как у Некрасова «к униженным», «к обиженным», что, конечно, неслучайно, так как теперь «идти к ...» вновь закрепощённому русскому народу, идти «туда», в недостижимость и непреодолимость «новой границы», невозможно физически, но  духовно «идти с...», рядом, «нести свой крест» вместе с оставшимися «там» русским людьми не только можно, но и нужно. Этот пафос «единения» (времён, образов, тем) воплотился в имени Некрасова с отчётливой ясностью.

            Исследование всего «некрасовского текста» в литературе Русского Зарубежья – дело отдельного исследования, помещаемые же ниже материалы (избранные и фрагментарные; за рамками этой статьи остались ряд любопытных материалов рижской периодики) дают наглядное представление о процессах, которые проходили в сознании русской эмиграции в Латвии, где процент русского населения был традиционно велик, а статусность изданий, которые напечатали публикуемые материалы, - рижских газет «Слово» и «Сегодня» (крупнейшей газеты Русского Зарубежья), - позволяет говорить об «универсализме» подобных идейно-эстетических поисков.

            Тексты воспроизводятся в соответствии с современной орфографией и пунктуацией (за исключением тех случаев, когда такое написание имеет художественно-релевантную функцию).

*     *     *

                                                                                         Н.Притисский[1]

Поэзия Некрасова в наши  дни (К 50-летней годовщине со дня смерти: 27 декабря 1877 г. 8 января 1928 г.)[2]

I

            Т а м... собираются весьма торжественно почтить память Некрасова. «Госиздат» выпустил полное собрание сочинений поэта. Намечается «Некрасовская выставка». Пролетарские театры готовят некрасовские постановки. Попутно газеты обращают внимание власть имущих на то, что бывший Александровский театр совершенно не интересуется «великим поэтом, единственным из семьи русских поэтов, неуклонно и неизменно звавшим к революционной борьбе» (Известия 24 ноября. Статья Евгеньева-Максимова).

            Бедная власть, если она так хватается за поэта, который не имеет, по преимуществу, никакого к ней отношения! Неужели эта власть не понимает, каким гневом и презрением загорелся бы стих Некрасова, если бы поэту довелось жить в наши, столь трагические для русских, дни...

II

            Оставим в стороне жизнь Некрасова – мы знаем о ней ещё со школьной скамьи.

            Не будем касаться и личности знаменитого поэта... Отметим только в ней большую двойственность, результатом чего явилась большая трагедия Некрасова, всегда сознававшего, что он дар свой приносит в жертву чему-то низкому и недостойному...

Что враги? пусть клевещут язвительней.

Я пощады у них не прошу,

Не придумать им казни мучительней

Той, которую в сердце ношу!

            За что была ниспослана казнь.

...жизнь любя, к ее минутным благам

Прикованный привычкой и средой,

Я к цели шел колеблющимся шагом,

Я для нее не жертвовал собой.

            А цель была высока:

Я призван был воспеть твои страданья,

Терпеньем изумляющий народ!

            Да не будем говорить и о душевной драме нашего поэта. Критика уделила ей много внимания, и в этом отношении исследование Мережковского «Две тайны русской поэзии: Некрасов и Тютчев» (СПБ. 1915 г.) наиболее интересно...

            Нас останавливает вопрос, имеет ли право так называемая «коммунистическая» власть считать Некрасова своим «пророком»...

III

Народ, народ! Не надо мне геройства

Служить тебе – плохой я гражданин!

Но жгучее, святое беспокойство

За жребий твой донёс я до седин!

            Да, во многих и многих своих стихотворениях Некрасов говорит на эту тему, объясняя «святое беспокойство» бесконечною своей любовью к родине.

            Эта любовь привела поэта к тайникам русской народной души, сделала его «печальником горя народного».

            И я хотел бы представить себе духовную атмосферу нынешней русской рабоче-крестьянской аудитории в СССР, когда с эстрады будут читать такие, например, некрасовские стихи:

Волга! Волга! весной многоводной

Ты не так заливаешь поля,

Как великою скорбью народной

Переполнилась наша земля!..

            или:

Лишь бог помог бы русской груди

Вздохнуть пошире, повольней -

Покажет Русь, что есть в ней люди,

Что есть грядущее у ней.

Она не знает середины -

Черна - куда ни погляди!

Но не проел до сердцевины

Ее порок. В ее груди

Бежит поток живой и чистый

Еще немых народных сил.

            А потому:

Иди в огонь за честь отчизны

За убежденье, за любовь...

Иди и гибни безупречно,

Умрёшь не даром...

            И, конечно, с исключительным бы интересом и душевною болью прислушивались бы русские люди т а м, услышав с той же эстрады чудесные, полные и лирического и одновременно гражданского пафоса следующие стихи:

Смолкли честные, доблестно павшие,

Смолкли их голоса одинокие,

За несчастный народ вопиявшие,

Но разнузданы страсти жестокие.

Вихорь злобы и бешенства носится

Над тобою, страна безответная.

Всё живое, всё доброе косится...

Слышно только, о ночь безрассветная,

Среди мрака, тобою разлитого,

Как враги, торжествуя, скликаются,

Как на труп великана убитого

Кровожадные птицы слетаются,

Ядовитые гады сползаются!

            Но поэт и сам не верит, что «великан убит»: 

Русь не шелохнется,

Русь — как убитая!

А загорелась в ней

Искра сокрытая, —

Встали — небужены,

Вышли — непрошены,

Жита по зернушку

Горы наношены!

Рать подымается —

Неисчислимая!

Сила в ней скажется

Несокрушимая!

IV

            Это написано для наших дней! Это картина и призыв:

Непримиримый враг цепей

И верный друг народа,

До дна святую чашу пей,

На дне её свободы!

            Некрасов рисуется в своих произведениях «врагом цепей», безгранично любящим свою родину, националистом с головы до ног, человеком, который понимал религиозный смысл бытия и был близок к пониманию стихийного народного духа.

            Да, народ был его своеобразным «божеством»:

Доля народа;

Счастье его,

Свет и свобода

Прежде всего!

            И вдруг Некрасов почти коммунист!..

            Нет, с точки зрения тамошних властей, он подлинный контрреволюционер! Если же они считают его «своим», то только для масс, которым скажут о Некрасове, как о поэте 40 — 60 гг., «настоящем революционере» и борце с царским правительством и потому и «пострадавшем от правительства». Навряд ли будут читать его стихотворения: их тон, полный скорби за Русь и её народ-крестьянство откроет аудитории глаза на истинное положение вещей и заставит смотреть на Некрасова, как на великого провидца.

Иди к униженным,

Иди к обиженным —

И будь им друг!

Где трудно дышится,

Где горе слышится,

Будь первой там!..

            Это – завет поэзии Некрасова. Пусть он возможно громче звучит... Т а м, «где сейчас так трудно дышится»... Пусть с помощью «Госиздата» русский народ узнает о великом поэте, который был «непримиримым врагом цепей!..»

*     *     *

                                             Иван Умов[3]

Сонет[4]

Ты вечно дорог нам. Среди житейских дум

И суеты людской ненужной и постылой

Твой «выстраданный стих пронзительно-унылый»

Опять зовёт к добру, чаруя хладный ум.

И грезится тот край, пустынен и угрюм,

Где «Русской Женщины» сияет образ милый,

И мнится, над Твоей поруганной могилой

Как встарь, поёт бурлак «гудет зелёный шум».

Пустых осинников и отмелей песков,

Где Ты, певец рабов, просиживал подолгу,

Где прадед-декабрист встречал свободы день

Под пологом небес унылых деревень.

*     *     *

К.Юрьев[5]

Сестра Некрасова в Берлине[6]

            Несколько лет назад в Петербурге справляли столетие со дня рождения Н.А.Некрасова. В Доме Искусств на поминальном вечере выступила с чтением своих воспоминаний сестра поэта.

            Теперь, когда в Сов. России и за границей имя Некрасова снова объединило вокруг себя и печать, и писателей, и артистов, и школьных учителей, голоса этой сестры не было слышно.

            И, вероятно, те, кто знали её, решили, что её нет уже более в живых. А знали её в Петербурге многие.

            Но те, кто посещали в конце шестидесятых годов прошлого столетия открытый, на широкую ногу поставленный, дом Некрасова и могли бы помнить маленькую Лизу, по субботам приходившую к брату из интерната при немецкой школе св. Петра и Павла на Невском проспекте, где она училась и жила. Из этих людей в последнее десятилетие не сохранилось почти никого. <...>

            Связь с далёким прошлым, с прославившим фамильное имя братом символизируется висящим на стене хорошо известным портретом Некрасова с облысевшей головой и рано поседевшей продолговатой бородкой. 50-летие со дня смерти поэта отмечено маленькими сосновыми веточками, прилаженными к портрету. <...>

            Делиться своими воспоминаниями о брате-поэте Е.А. Рюмлинг не любила и прежде, а теперь и не с кем: русских кругов почти нет, а попытка напечатать кое-что о Некрасове в немецком журнале – окончилась неудачей. Немцы не знают русского поэта, и мелочи его биографии, детали его семейного быта, ценные для нас, безразличны для них.

            Поселившись в доме брата, когда она была 10 – 11-летней девочкой (поэту перевалило уже за 40), она сразу попала на попечение такой выдающейся женщины, как Авдотья Яковлевна Панаева, имя которой навсегда останется связанным с именем Некрасова. В доме бывали все выдающиеся писатели той эпохи расцвета русской литературы, эпохи, ставшей для нас уже классической. <...>

            Отроческие годы прошли, в сущности, почти вне дома брата: жила она, как указано выше, в немецком интернате и лишь по субботам за нею присылали карету или приходил некрасовский «егерь», и она отправлялась к брату, жившему в доме знаменитого издателя «Отечественных Записок» Краевского на углу Литейного проспекта и Бассейной улицы (ныне – Некрасовской). К стене этого дома давно, ещё задолго до революции, прибита мраморная доска.

            О второй жене Некрасова, Зинаиде, сестра поэта сохранила дурную память, но – кто знает, что лежит в основе этого плохого отношения? Быть может, отразилось на нём и то, что Некрасов в конце жизни изменил своё первоначальное завещание, в котором сёстрам уделялись крупные по тем временам суммы (так, по словам госпожи Рюмлинг, её должно было достаться тридцать тысяч); по новому же завещанию всё, довольно значительно, состояние поэта переходило к вдове, а на долю младшей сестры осталось лишь 5000 рублей. <…>

Опубликовано: Некрасов в контексте русской культуры. СПб.; Ярославль, 2006. С. 98 – 104.