К вопросу о пушкинской «недооценке» Гоголя

Кто бы ни обращался к теме литературного общения Пушкина и Гоголя, речь, как правило, идет о перипетиях отношения Гоголя к своему знаменитому старшему  современнику. Это и понятно. Материала для того, чтобы сформулировать более или менее развернутое представление о пушкинском восприятии Гоголя явно недостает. Прямых пушкинских оценок творчества Гоголя мало. И они очень лаконичны.

Это письмо А.Ф. Воейкову, опубликованное 3 октября 1831 года в Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду, о только что вышедших «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Задавшее, во многом, тон в оценках первой книги молодого писателя. Это спустя несколько лет отзыв на второе издание «Вечеров» в первом номере «Современника», лестное высказывание не только о «Вечерах», но и о «Невском проспекте», «Старосветских помещиках» и «Тарасе Бульбе». «Господин Гоголь идет еще вперед», – суммирует Пушкин и напоследок  дает анонс предстоящей премьере «Ревизора», которому он устно тоже высказывал одобрение[1]. В 1833 году в дневнике Пушкина появляется лаконичное одобрение прочитанной ему автором «Повести о том, как поссорился Иван Иванович». Письмо к издателю «Современника» из Твери во втором номере можно считать пушкинской рецензией на гоголевскую статью «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году». Но рецензией вынужденной, потому что статья, помещенная без подписи, была принята многими как редакционная, и Пушкин хотел в интересах издания дистанцироваться от некоторых резких высказываний молодого автора. Впрочем, тут если и критика, то высказанная в достаточно дружелюбном тоне. Добавим сюда еще короткое, в пять строк,  доброе примечание к публикуемому в третьем номере «Современника» «Носу» («странность фарса требовала оговорки», как Пушкин объяснил его появление Розену) и его «спасибо, великое спасибо Гоголю за его ”Коляску”» в письме П.А.Плетневу в октябре 1835 года (Пушкин, X, 429).

Сохранилось несколько устных высказываний Пушкина о молодом писателе, переданных (иногда весьма субъективно) третьими лицами и свидетельствующих о пушкинском покровительстве ему.

В личных отношениях с Гоголем Пушкин еще более сдержан, чем в печатных оценках его творчества. Сохранились четыре пушкинских записки Гоголю. У вечно странствующего Гоголя, по существу, никогда не было ни дома, ни архива. Но письма Пушкина, если бы они были, он непременно сохранил бы. Встречи их происходили или на квартире поэта, или в домах общих знакомых. Достоверных сведений о пушкинских посещениях квартиры Гоголя нет.  Хотя в письмах Гоголя к поэту мы читаем: «Если вы будете в нашей стороне и станете проходить мимо Малой Морской, то будьте великодушны и загляните ко мне, страдающему и телом, и духом…» (май 1834)[2]. «Мне бы очень хотелось видеться с вами... Заезжайте часу во втором; ведь вы, верно, будете в это время где-нибудь возле меня» (январь 1835) (Гоголь, VIII, 85). Точно так же на многочисленные письменные просьбы Гоголя: «Жаль, однако ж, что мне не удалось видеться с вами. Посылаю вам предисловие. Сделайте милость, посмотрите…» (Гоголь, VIII, 85), «Посылаю вам два экземпляра “Арабесков”… Один экземпляр для вас, а другой, разрезанный, – для меня. Вычитайте мой и сделайте милость, возьмите карандаш в ваши ручки…» (Гоголь, VIII, 85), «Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет…» (Гоголь, VIII, 93) и так далее – письменных ответов Пушкина нет. И правленых рукой Пушкина экземпляров предисловий и повестей не сохранилось. Этих «фигур умолчания» в «тексте» реального пушкинского общения с Гоголем немало.

И в заключение этих неответов и невстреч – финальное непрощание с уезжающим в июне 1836 года за границу Гоголем, за которое тот винит Пушкина в письме Жуковскому из Гамбурга. А он так надеялся проститься с Пушкиным: «Ради Бога, приезжайте скорее. Я не поеду, не простившись с вами. Мне еще нужно много сказать вам того, что не в силах сказать несносное, холодное письмо…» (Гоголь, IV, 355). Правда, эти строки из неотправленного Пушкину письма были датированы 25 мая задним числом уже за границей.

Дефицит сведений и свидетельств об общении двух писателей, как всегда, дал пищу домыслам. Родился сначала миф о великой дружбе двух гениев, потом миф о ссоре. Именно благодаря этому дефициту в поздних творениях Гоголя и мог появиться, в целом, «досозданный» его воображением образ поэта, полумифический Пушкин-наставник, едва ли не Пушкин-проповедник[3]. Этот же дефицит, по-видимому, явился и косвенным поводом для высказываний некоторых современников и биографов о том, что Пушкин вообще недооценивал таланта Гоголя, не видя в нем ничего, кроме «веселости».  «Я не могу умолчать, – писал С.Т. Аксаков, – не смотря на все мое уважение к знаменитому писателю и еще большее уважение к его высоким нравственным достоинствам, что Жуковский не вполне ценил талант Гоголя. Я подозреваю в этом даже Пушкина, особенно потому что Пушкин погиб, зная только наброски первых глав “Мертвых душ”. Оба они восхищались… его юмором, комизмом – и только. Серьезного значения, мне так кажется, они не придавали ему»[4]. В.И. Шенрок тоже замечал, что Пушкин и Жуковский «относились к Гоголю как к писателю, только подающему надежды»[5].

На первых порах многие увидели в Гоголе писателя исключительно  комического. Достаточно вспомнить рецензии в «Северной пчеле», в «Телескопе», отклики в частной переписке В.Ф. Одоевского, О. Сомова, Н.М. Языкова, В.Д. Комовского. С.П. Шевырев в 1835 году в рецензии на «Миргород» в «Московском наблюдателе» рассуждает: «Читая его комические рассказы, не понимаешь, как достает у него вдохновения на этот беспрерывный хохот. По крайней мере, так невольно думаешь, что если бы удалось написать такую смешную страницу, – сам бы расхохотался над нею, вдохновение тем бы удовлетворилось, и не в силах был бы продолжать. Я думаю, для того, чтобы не истощаться в смешном, надобно самому не быть смешливым и не покоряться своему собственному вдохновению. Вот почему комики, по большей части, как свидетельствуют их биографии, были серьезны…»[6] Созданию образа преимущественно комического автора, конечно,  способствовало ещё и мастерское чтение Гоголем своих произведений на публике, сопровождавшееся всегда «шквалами смеха», по выражению П.А. Вяземского[7].

Отклик Пушкина на «Вечера» в Литературных прибавлениях, один из самых первых и самых положительных печатных отзывов о Гоголе,  –  тоже о его «веселости». О простодушной и лукавой веселости «Вечеров» он пишет и в отзыве на второе издание книги, которая заставила смеяться «нас, не смеявшихся со времен Фонвизина». И «Старосветские помещики», в его представлении, «заставляют вас смеяться» (хотя и «сквозь слёзы грусти и умиления») (Пушкин, VII, 237). «Много… веселого» находит он в «Носе» (там же, 358). «Очень смешно», – говорит в дневнике о «Повести о том, как поссорился Иван Иванович» (Пушкин, VIII, 25). Добавим сюда еще воспоминания очевидцев о том, как во время авторских чтений Гоголя Пушкин буквально «катался от смеха»[8], и действительно, можно предположить, что именно комический дар преимущественно и привлекал поэта в Гоголе.

Очень характерным кажется высказывание по этому поводу не любившего Гоголя барона Е.Ф. Розена: «Он (Пушкин – В. Б.) всегда желал иметь около себя человека милого, умного, с решительною наклонностью к фантастическому. Скажешь ему: пожалуйста, соври что-нибудь! И он тотчас соврет, чего никак не придумаешь, не вообразишь!»[9] Чопорный барон Розен   сводил роль Гоголя рядом с Пушкиным к роли едва ли не шута.

Но интересно, что и сам Гоголь, желая понравиться великому поэту, подхватывая на лету замечания и темы Пушкина, всячески старается рассмешить его. Особенно в начальную пору их знакомства. В августовском письме 1831 года Пушкину в Царское Село из Петербурга он сначала рассказывает ему комическую историю с наборщиками в типографии, так понравившуюся поэту. Потом развивает пародийный прием, использованный Пушкиным в статье «Торжество дружбы, или Оправданный Александр Анфимович Орлов», продолжив сравнение Булгарина с Орловым, а затем разворачивает головокружительное пародийное сравнение Булгарина с Байроном (Гоголь, VIII, 40-42). На что Пушкин ответит, кстати,  довольно сухо: «Проект Вашей ученой критики удивительно хорош. Но Вы слишком ленивы, чтоб привести его в действие» (Пушкин, X, 293).

Пройдет время, но Гоголь, ожидая одобрения Пушкина, по-прежнему, будет рассчитывать, прежде всего, на силу своего юмора. 7 октября 1835 года в письме Пушкину в деревню Гоголь просит подсказать ему сюжет (будущего «Ревизора»): «Духом будет комедия из пяти актов, и клянусь, будет смешнее черта» (Гоголь, VIII, 93). Сообщает о начале работы над «Мертвыми душами»: «Сюжет растянулся на предлинный роман и, кажется, будет сильно смешон» (там же, 92). Уехав за границу и сетуя в первом же письме Жуковскому на Пушкина за то, что тот не захотел с ним проститься, тут же  продолжает: «Для его журнала я приготовлю кое-что, которое, как кажется мне, будет смешно: из немецкой жизни» (Гоголь, VIII, 104-105). Как будто он уверен, что Пушкин, по-прежнему, ждет от него, в первую очередь, именно «веселости». Складывается впечатление, что для самого Гоголя пушкинское поощрение его веселости (в пору общения с живым и здравствующим поэтом) было едва ли не важнее его оценки «Невского проспекта» как «самого полного его произведения». Или похвалы «Тарасу Бульбе», «коего начало достойно Вальтер Скотта». Впрочем, вплоть до «Выбранных мест» он продолжал считать Пушкина «охотником до смеха», «который всегда смеялся при моем чтении» (Гоголь, VII, 261). Хотя в последних своих творениях, как мы знаем, отводя Пушкину исключительную роль в собственной  писательской судьбе, Гоголь будет говорить, что именно Пушкин заставил его «взглянуть на дело серьезно» (там же, 437).

Но вернемся к первому отзыву поэта о Гоголе в Литературных прибавлениях к Русскому инвалиду. В нем – сиюминутность впечатления от только что целиком прочитанных «Вечеров». «Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился».  Подобная импульсивность и эмоциональность не так уж часто допускалась поэтом в журнальной печати. Что же так «изумило» его? «Настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности…» Он поздравляет публику «с истинно веселою книгою». А дальше  обращается к А.Ф. Воейкову с просьбой о поддержке молодого таланта: «Ради Бога, возьмите его сторону, если журналисты, по своему обыкновению, нападут на неприличие его выражений, на дурной тон и прочее…» (Пушкин, VII, 179-180). Пушкин оказался прав. Начиная с «Вечеров», Гоголю часто будут ставить в вину грубость, вульгарность его юмора. Сенковский объявит его малороссийским Поль-де-Коком. «Северная пчела» подхватит это сравнение, назвав «Повесть о том, как поссорился» «неопрятной картиной заднего двора человечества»[10]. «Вульгарными и тривиальными» будут называть остроты Гоголя  даже в среде благожелательно настроенных к нему людей[11] (сестры Карамзины, например).

Пушкин сразу же почувствовал особую природу юмора у Гоголя, иную, нежели распространенная тогда манера комикования. И старается в упомянутом послании А.Ф. Воейкову защитить эту самую гоголевскую «истинность веселости»  и осмеять, наконец, «жеманниц нашей словесности, людей, толкующих вечно о прекрасных читательницах, которых у них не бывало, о высшем обществе, куда их не просят, и всё это слогом камердинера профессора Тредиаковского». Эта тема близка Пушкину. Совсем недавно в наброске «О новейших блюстителях нравственности» он как раз писал об этих «жеманницах нашей словесности», вспоминая и обвинения в «неблагопристойности», которые Надеждин предъявлял его «Графу Нулину», и обвинения Булгарина в адрес «Юрия Милославского» Загоскина за то, что «в его простонародных сценах находятся слова ужасные: сукин сын» (Пушкин, VII, 90-91).

Интересно сопоставить пушкинскую оценку «истинно веселой» гоголевской книги с его отношением к творчеству другого молодого поэта. В том же письме (февраль 1831), в котором П.А. Плетнев объявляет Пушкину о своем намерении «подвести под благословение» ему Гоголя, он пишет и «о прекрасном таланте» лицеиста М.Д. Деларю. Отвечая ему в апреле того же года, Пушкин сообщит, что Гоголя «доселе не читал за недосугом», а о стихах Деларю скажет, что он «слишком гладко, слишком правильно, слишком чопорно пишет для молодого лицеиста. В нем не вижу я ни капли творчества, а много искусства» (Пушкин, X, 269). Когда он прочтет гоголевское «простодушное» и «живое описание племени поющего и пляшущего», он наоборот простит молодому автору «неровность и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов» (Пушкин, VII, 237). Истинность чувства, переданного в поэтическом творении,  для него гораздо важнее, чем гладкость и правильность слога.

Поэтому в словосочетании «настоящая веселость» или «истинно веселая книга» смысловое ударение надо делать на первом слове. Дело не столько в веселости, сколько в искренности и правдоподобии переданного сочинителем  чувства. Размышления об этом особенно близки поэту на рубеже 20-х и 30-х годов. Поэтому «истинная веселость» стоит для Пушкина в одном ряду с «истиной страстей, правдоподобием чувствований в предполагаемых обстоятельствах» как главным требованием к драматическому писателю в статье «О народной драме и драме “Марфа-посадница”» (Пушкин, VII, 147).  «Смех скоро ослабевает, и на нем одном невозможно основать полного драматического действия», – пишет он. И заметим, что «самым полным его произведением» Пушкин назовет гоголевский «Невский проспект», который тоже «не основан единственно на смехе, но на развитии характеров». «Истинная веселость» в одном ряду с «истинной критикой», противопоставленной Пушкиным кулачной журналистской драке в «Разговоре о критике» (там же, 71), с «истинной критикой», которая искренне хлопочет «о пользе словесности».

В те же годы Пушкин вводит понятие «истинного романтизма», понятие, суть которого сводится к «нерасчлененному внутреннему единству романтического и реалистического начал», к «психологической достоверности в передаче страстей и душевных движений». Процитирую статью Г.В. Краснова об этом: «“Возвышающий обман” для Пушкина имел свою меру. Он не принял полусказочное повествование о Мазепе Е.В. Аладьина, изображающего утонченные ужасы, годные во французской мелодраме и пр. “Лучше было бы, - поясняет Пушкин, - развить и объяснить настоящий характер мятежного гетмана, не искажая своевольного исторического лица” (предисловие к “Полтаве”). Характеры противоречивы, “истинная поэзия”, не “потрясая” вечные начала, “на которых основаны счастие и величие человеческое”, имеет право “описывать слабости, заблуждения и страсти человеческие”»[12].

Интересно, что к этой формуле «истинного», «истинности»  в творчестве как эквиваленту психологической достоверности, формуле, определяющей успешное воплощение художественного замысла, Пушкин шел уже в середине 20-х годов. Характерен в этом отношении его отзыв на поэму Рылеева «Войнаровский». «Рылеева Войнаровский несравненно лучше всех его Дум, слог его возмужал и становится истинно повествовательным», – писал он А. Бестужеву 12 января 1824 года (Пушкин, X, 64)[13]. П.А. Муханов сообщал Рылееву, что Пушкин «находит строфу “и в плащ широкий завернулся” единственною выражающею совершенное познание сердца человеческого и борение великой души с несчастьем»[14]. А сцена, изображающая казнь Кочубея, нашла отражение в «Полтаве».

У Гоголя Пушкин распознал эту «истинность» уже с первой книги. И сразу же высоко оценил её. Так что замечания о том, что Пушкин недооценивал Гоголя, вряд ли справедливы. Речь идет, скорее уж, о том, что некоторые современники, а, может быть, даже и сам Гоголь недооценили оценки Пушкина.