Шевченко, Гоголь и П.Кулиш
Об осмыслении предназначения пророка в творчестве
Тараса Шевченко, Гоголя и Пантелеймона Кулиша
Общеизвестно, что автора «Кобзаря», основоположника украинской национальной поэзии, Тараса Шевченко принято называть поэтом-пророком. Украинский историк и культуролог пишет о Шевченко: «Бывший крепостной никогда не забывал о своих «знедоленных братiв». Громоподобным тоном библейского пророка он обличал крепостников-эксплуататоров. В отличие от большинства интеллигентов своего времени Шевченко… в своих стихотворениях открыто призывал к радикальному, революционному решению вопросов социальной действительности». (Субтельный 1994: 300). Автор исследования, завершающего в качестве «добавления» к канадскому изданию «Кобзаря» Шевченко, уже в названии своего исследования указывает на явление пророчества в творчестве поэта: «Тарас Шевченко: духовна реализациiя пророцтва». (Шулинський 1960: I–XV)
Тема пророчества и поэта-пророка не раз встречается в творчестве поэтов и писателей-современников Шевченко и Кулиша.
Известное стихотворение Пушкина 1826-ого года «Пророк» разрабатывает библейскую тему видения Исаии во храме и Божьим призывом пророчествовать народу (Ис. 6, 1–13). Стихотворение Лермонтова 1841 года «Пророк» изображает смех и издевательство духовно падшего, пошлого народа над Пророком Божиим. Соотечественник Шевченко и Кулиша, Гоголь, ставший русским писателем в своих «Выбранных местах из переписки с друзьями», обращается к своим современникам как библейский пророк. Здесь, однако, следует отметить, что осмысление темы пророка и пророчества в творчестве разных поэтов и писателей определяется оценочной системой, лежащей в основе их творчества. Оценочная система каждого писателя включает в себя и творческую позицию, вырисовывающуюся в соотношении факторов Господь – пророк – царь – и народ, представляющих собой одно динамическое целое уже в первоисточнике всех пророчеств – в Книгах Ветхого Завета, например, во Второзаконии. Пророк оглашает установки Господа об избрании царя в Израиле и о том, как царь и народ должны относиться к Господу и действовать: «То поставь над собою царя, которого изберет Господь, Бог твой; из среды братьев твоих поставь над собою царя; не можешь поставить над собою царем иноземца, который не брат тебе» (Втор. 17, 15). В той же главе Второзакония определяется должное отношение царя к Господу и к своему народу. Но когда он сядет на престол царства своего, должен списать для себя список закона сего с книги, находящейся у священников левитов. И пусть он будет у него, и пусть он читает его во все дни жизни своей, дабы научался бояться Господа, Бога своего, и старался исполнять все слова закона сего и постановления сии. Чтобы не надмевалось сердце его пред братьями его, и чтобы не уклонялся он от закона ни направо, ни налево, дабы долгие дни пребыл на царстве своем он и сыновья его посреди Израиля» (Втор. 17, 18–20). В Первой Книге Царств мы можем читать Псалом хваления Анны о Всемогущем Боге: Лук сильных преломляется, а немощные препоясываются силою. Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и возводит. Господь делает нищим и обогащает, унижает и возвышает. Господь сотрет препирающихся с Ним; с небес возгремит на них. Господь будет судить концы земли, и даст крепость царю Своему, и вознесет рог помазанника Своего» (1Цар. 2, 1–12). Во Второй Книги Царств мы можем прочитать хвалебную Песнь пророка и царя Давива, «воспетую Господу, его Избавителю» (2Цар. 22, 2–51). В Третьей Книги Царств Господь обновляет с Соломоном Свой Завет и предупреждает о наказании за неверность. В другом стихе мы читаем: «И сказал ему Господь: Я услышал молитву твою и прошение твое, о чем ты просил Меня… И если ты будешь ходить пред лицем Моим как ходил отец твой Давид, в чистоте сердца и в правоте, исполняя все, что Я заповедал тебе, и если будешь хранить уставы Мои и законы Мои. То я поставлю царский престол твой над Израилем вовек. Если же вы и сыновья ваши отступите от Меня, и не будете соблюдать заповедей Моих и уставов Моих, которые Я дал вам, и пойдете, и станете служить иным богам и поклоняться им. То я истреблю Израиля с лица земли, которую Я дал ему, и храм, который Я освятил имени Моему, отвергну от лица Моего, и будет Израиль притчею и посмешищем у всех народов. И скажут: «за то, что они оставили Господа, Бога Своего, Который вывел отцов их из земли Египетской, и приняли других богов, и поклонялись им, и служили им, – на это навел на них Господь все сие бедствие» (3Цар. 9, 1–9).
В приведенных стихах содержатся предупреждения Господа Соломону о наказаниях за неверность ему и царя и народа. В вышеупомянутой главе Книги Пророка Исаии в стихах, следующих вслед за призывом Бога к Исаии обратиться к народу, Господь говорит пророку о преступном отказе народа от него: «И сказал Он: пойди, и скажи этому народу: слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их» (Ис. 6, 9-10).
В стихотворении Тараса Шевченко 1848-го года «Пророк», опубликованном только в 1859-ом году, поэт изображает неверность народа Господу, и его отступничество от Него, упомянутые в предостережениях Господа Соломону в Третьей Книги Царств («Если же вы и сыновья ваши отступите от Меня… и пойдете, и будете служить иным богам и поклоняться им» – 3Цар. 9, 6), а также последующее обещанное Богом наказание за предательство. Намеченное в библейском предупреждении Господа наказание в стихотворении Шевченко претерпевает, однако, характерное для художественного мировоззрения поэта радикальное изменение: за преступление и предательство народа – за убийство пророка, за отказ от Бога и поклонение другим богам – Господь Великий в стихотворении Шевченко в отличие от библейского текста не наказывает одинаковым образом царя и народ, а только народ, изображенный единственным, исключительным преступником, т.е. причиной наказания, а царя стихотворение Шевченко изображает только как следствие, т. е. как сам факт наказания. Стихотворение Шевченко «Пророк» приводим целиком:
«Как будто праведных детей,
Господь, любя своих людей,
Послал на землю им пророка
Свою любовь благовещать!
Святую правду возвещать!
И как Днепра поток широкий,
Слова его лились, текли
И в сердце падали глубоко,
И души хладные зажгли
Огнем незримым. Полюбили
Пророка люди и ходили
За ним, и слезы их лились,
Но люди злобны и лукавы!
Они святую божью славу
Растлили… и чужим богам
Воздали жертву! Осквернились!
И мужа свята… Горе вам!
На стогнах камнями побили.
И праведно Господь великий,
Как на зверей свирепых, диких,
Оковы повелел ковать,
И тюрьмы темные копать,
И – род лукавый и жестокий! –
Взамен смиренного пророка…
Он повелел царя вам дать!”
(Шевченко 1954: 487)
Положение, изображенное в стихотворении – рабство, выраженное словами «оковы» и «тюрьмы». Символом и воплощением такого рабства, как следствия духовного падения и свирепства народа, является «царь», образ которого в ряде стихотворений Шевченко сохраняет такое абсолютно отрицательное содержание оценки. Шевченко в свом стихотворении 1844-го года «Гоголю» уже жалуется своему соотечественнику, ставшему русским писателем, на «осквернившийся» народ, на его духовное и моральное падение как причину актуального унизительного рабства.
Духовное и моральное падение народа и в этом стихотворении связанное с образом рабства («В кандалах поникли»), выражается близкими к приведенным выше библейским словам о библейском «осквернившемся» народе, в результате преступного отказа от Бога переживающем духовную и моральную слепоту и глухоту: «Слухом услышите, и не уразумеете; и очами смотреть будете, и не увидите; Ибо огрубело сердце народа сего… да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Ис. 6, 9–10). Стихотворение Шевченко «Гоголю» приводим в отрывках:
«…Где найду такого,
Кто бы понял и приветил
Великое слово?
Все оглохли, все ослепли,
В кандалах поникли…
…
Не услышит вольных пушек
Сторона родная.
Не зарежет старый батько
Любимого сына
За свободу, честь и славу
Своей Украины.
Не зарежет, а выкормит
Да царю на бойню
И отдаст…
Он отдаст царю-престолу
Да немцам-собакам…»
(Шевченко 1954: 271)
В приведенном отрывке лирический герой Шевченко, обращаясь к Гоголю, как бы сталкивается с положением пророка Исаии, призванного Господом говорить к народу оглохшему и ослепшему. В пропущенных нами из стихотворения Шевченко частях поэт неоднократно противопоставляет свой плач гоголевскому смеху. Более глубокое противопоставление обнаруживается, однако, между упомянутым в стихотворении гоголевским изображением славного исторического прошлого украинского казачества, полного духа, и готовности возвышенного самоотвержения «за свободу, честь и славу своей Украины» и изображенным унизительным настоящим бездушного существования. Третий, наиболее глубокий и обширный аспект несовпадения понимания роли пророка (поэта-пророка) и пророчества обнаруживается, однако, если сравнить понимание Гоголем и Тарасом Шевченко этого вопроса в выше уже предложенном нами аспекте Господь – пророк – царь – народ, а главным образом, в аспекте отношения пророка (поэта) к царю.
Выше мы уже указали на то, что в стихотворении Шевченко «Пророк» осмысление места царя не совпадает со своим библейским первоисточником. Что касается Гоголя, то он на основе книг Ветхого Завета предлагает толкование данного вопроса, противоположное осмыслению Шевченко.
Гоголь в письме «О лиризме наших поэтов», адресованном В. А. Жуковскому, пишет: «…В лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно – что-то близкое к библейскому». (Гоголь 1978: 216) Несколько дальше Гоголь указывает и на источник такого лиризма: «Наши поэты видели всякий высокий предмет в его законном соприкосновенье с верховным источником лиризма – Богом» (Гоголь 1978: 216).
Далее Гоголь называет два предмета, близких для русских поэтов к библейскому. Первым предметом Гоголь называет Россию. Обыкновенная любовь к отечеству не обеспечила бы такого возвышенного лиризма, который рождается в результате вдохновенного прикосновения пророческого духа в тайники Божественного Промысла о предназначении России, который «…рождается от невольного прикосновения мысли к верховному промыслу, который так явно слышен в судьбе нашего отечества» (Гоголь 1978: 217). Источником такого возвышенного лиризма Гоголь считает «прозрение прекрасного нового здания, которое покамест не для всех видимо зиждется и которое может слышать всеслышащим ухом поэзии поэт или такой же духовидец, который уже может в зерне прозревать его плод» (Гоголь 1978: 217).
Вторым предметом высокого лиризма русских поэтов Гоголь называет любовь к царю (Гоголь 1978: 218). Вслед за приведенным пушкинским стихотворением Гоголь пишет о царе: «Оставим личность императора Николая и разберем, что такое монарх вообще, как божий помазанник, обязанный стремить вверенный ему народ к тому свету, в котором обитает бог… Кто среди самих развлечений слышит вечный, неумолкаемо раздающийся в ушах клик божий, неумолкаемо к нему вопиющий, – тот может быть уподоблен древнему боговидцу» (Гоголь 1978: 220–221).
В приведенной цитате Гоголь образ царя уподобляет образу библейского пророка Моисея, а несколько ниже он говорит о близком к пророческому прозрению восприятия поэтов, которые видели в предназначении царя историческое дело божьего Промысла: «Высшее значенье монарха прозрели у нас поэты, а не законоведцы, услышали с трепетом волю бога создать ее в России в ее законном виде; оттого и звуки их становятся библейскими всякий раз, как только излетает из уст их слово царь… Страницы нашей истории слишком явно говорят о воле промысла…» (Гоголь 1978: 223).
В стихотворении Шевченко 1858-го года, начинающемся словами «Я, чтобы не сглазить, не хвораю» причиною отсутствия свободы называет царя Николая I и указывает на путь революционного решения проблемы:
«… Доброго не жди, –
Напрасно воли поджидаем, –
Она заснула, Николаем
Усыплена. Чтоб разбудить
Беднягу, надо поскорее
Всем миром обух закалить
Да наточить топор острее
И вот тогда уже будить»…
(Шевченко 1954: 646)
Стихотворение Шевченко «Завещание» 1845-ого года представляет собой как бы посмертное обращение пророка-поэта к своему народу (из трех строф приводим только последние две):
«…И тогда с полей Украйны
Кровь врагов постылых
Понесет он… вот тогда я
Встану из могилы –
Подымусь я и достигну
Божьего порога,
Помолюся… А покуда
Я не знаю Бога.
Схороните и вставайте,
Цепи разорвите,
Злою вражескою кровью
Волю окропите.
И меня в семье великой,
В семье вольной, новой,
Не забудьте – помяните
Добрым тихим словом.»
(Шевченко 1954: 353)
Приведенное стихотворение, с точки зрения позиции поэта-пророка, в соотношении Бог – пророк – царь – народ – в контексте стихотворений, приведенных выше, является загадочным, ведь отсутствие свободы, т.е. переживаемое рабство, воплощенное образом царя, существует по божьему повелению за духовное падение народа, за убийство им пророка Божьего. А заключающие слова второй строфы: «А покуда я не знаю Бога» как бы указывают на то, что пророк неожиданно опять оказывается на стороне народа, осквернившегося, отвергшего Бога и убившего пророка. Данное стихотворение Шевченко, однако, является посмертным завещанием пророка, его трансцендентным обращением – и одновременно прощением – к своему народу, его отвергшему, в надежде, по крайней мере, на его «запоздалое духовное воскресение», что означало бы вместе с духовным уразумлением и обретение утерянной вследствии «грехопадения» свободы пребывания в Боге.
Последнее стихотворение из трилогии Шевченко «Доля», «Муза», «Слава» выражает не просто желание славы в повседневном смысле, т.е. как желание достигнуть успеха. Заключающие стихотворение строки в народном, разговорном стиле выражают желание лирического субъекта встретиться со славой:
«…За тобой плетусь, как прежде,
Хоть слыхал немало,
Как ты с пьяными царями
По шинкам гуляла,
А всех дольше с Николаем,
В Крыму в злые ночи.
Но об этом я не плачу
И тужу не очень.
Дай тобой налюбоваться,
Дай на грудь склониться!
Под крылом твоим хочу
В тишине забыться.»
(Шевченко 1954: 643–644)
Сбывающаяся мечта лирического героя стихотворения о встрече со славой и о «самозабвении» на ее груди была бы однозначной осуществлению поэтической-пророческой мечты, изображаемой в заключительных строках стихотворения «Завещание»: слава поэта ведь обозначает приятие его пророчества, т. е. «божьей святой правды» народом, т. е. воскресение, духовное обновление народа, восстановление святой вольности. Состояние вольности как восстановление исходного положения потерянного рая до грехопадения в понимании Шевченко однозначно исчезновению монархии, царя. И Шевченко, в отличие от Данте, Пушкина, Гоголя, а также Пантелеймона Кулиша, республиканец, и во многих его стихотворениях, в том числе и в приведенном выше «Завещании», звучат отголоски кровавого марша французской революции «Марсельезы»:
Allons enfants de lа Patrie,
Le jour de gloire est arrivé!
Contre nous de la tyrannie,
L¢étendard sanglant est levé,
Entendez-vous dans les campagnes
Mugir ces féroces soldats?
Ils viennent jusque dans vos bras
Egorger vos fils et vos compagnes!
Refrain
Aux armes, citoyens,
Formez vos bataillons,
Marchons, marchons!
Qu¢un sang impur
Abreuve nos sillons! и т. д.
Антимонархическая позиция Шевченко аналогична радикальному, плебейскому республиканству его венгерского современника Шандора Петефи. Венгерский поэт в ряде стихотворений 1847–1848 годов выражает свое революционное республиканство, напр., в стихотворениях 1848-ого года «Восстало море», «Королям», «Лук мой славный», «Боевая песня», «На виселицу королей» и т.п. Приводим отрывок из 4-ой строфы стихотворения Петефи «Королям» 1848-ого года в качестве примера сочетания в его поэзии революционного республиканства с присутствующими в нем библейскими мотивами:
«…Я бы мог поднять на вас народы –
Вся земля восстала бы сейчас,
Чтоб с великой яростью Самсона
Миллионы ринулись на вас!»
(Петефи 1955: .269)
В стихотворении 1847-ого года «Поэтам XIX века» Петефи призывает поэтов-современников выполнять долг современного пророка-Моисея:
«…В пустыне знойной страждем мы,
Как Моисей с его народом, –
…
А ныне огненным столпом
Поэт людей ведет в пустыне.
Господь поэту повелел
Вести их к новой Палестине.
Иди же, если ты поэт,
С народом сквозь огонь и воду!
Проклятье всем, кто, кинув стяг,
Изменит своему народу!…»
(Петефи 1955: 163)
Из приведенных отрывков видно, что на основе предполагаемой нами соотнесенности Господь, Царь (король), пророк (поэт) и народ – Петефи аналогичен Шевченко, так как оба поэта, выполняя божий призыв, обращаются к народу, но отрицают царя (короля). Разница в их позициях определяется различными историческими обстановками. Петефи, как участник и один из идейных руководителей революционных событий 1848-ого года, а также последующей за ними освободительной борьбы 1848–1849 годов против монархии Габсбургов, свою позицию пророка постепенно сменяет на более близкую к действиям позиции апостола.
Пантелеймон Кулиш опубликовал свой исторический роман «Черная рада. Хроника 1663 года» в Санкт-Петербурге в 1857 году на украинском и русском языках. Второе русское издание романа (С.-Петербург, 1899 г.) вышло с дополнением, исследованием автора сравнительно-литературоведческого характера под названием: «Об отношении малороссийской словесности к обще-русской. Эпилог к «Черной раде» (Кулиш 1899: 338–370) .
Кулиш наряду с литературоведением занимался историей и этнографией. Его исследования историко-этнографического характера имеют глубокие следы и в романе «Черная Рада» (Кулиш 1994). Пантелеймон Кулиш в своих «Записках о южной Руси» уделяет большое внимание деятельности народных пророков, слепых нищих бардов-музыкантов, слагателей и певцов народных дум, которые «занимают первое место по развитию поэтических и философских способностей». (Кулиш 1994: 43) П. Кулиш описывает, однако, знакомого ему слепого барда, Андрея Шута, который, будучи слепцом, содержал себя своей работой, но «слепота развила в нем врожденный вкус к песням… и скоро он сделался любимым музыкантом и певцом во всем Сосницком округе… Лучшие часы своей жизни он проводил в храме Божием… чтение псалмов, молитв и церковное пение возвышали его душу над нуждами и бедствиями преходящей жизни и устремляли ее к бесконечному. «Он смотрит на ремесло нищего как на дело богоугодное. По его понятиям нищий существует на то, чтобы напомнить людям о Боге и добродетели…» (Кулиш 1994: 44–45) Мы привели эту пространную цитату из этнографического исследования Кулиша потому, что в его романе есть один персонаж, божий человек – слепой бард, чья позиция в историческом романе близка к авторской.
Далее Кулиш в своем историко-этнографическом исследовании пишет о несовпадении исторического материала, зарегистрированного в сочинениях историков и летописцев, а также в народных легендах, преданиях и исторических песнях, сочиненных народными бардами. Эти последние, как пишет П. Кулиш, «уклоняясь от точных дат и фактов, тем не менее интересны для историка-этнографа, как искреннее выражение образа мыслей народа и взгляда его на свою собственную историю… Народ как будто стоит в стороне и смотрит на свою историю… как на что-то вне его происходящее… Он смиренно клонит голову перед всякою бурею… и чает своего спасения от Бога, а не от людей…» (Кулиш 1994: 121–122).
П. Кулиш неоднократно подчеркивает, что слагателями исторических дум и песен были вышеупомянутые слепцы. Далее историк-этнограф замечаемый им упадок малороссийского народного творчества объясняет тем обстоятельством, «что дух народный ослабел в массе населения… и возродился в просвещенном, небольшом слое общества, ближайшем к народу по своей любви к нему и сознательно продолжающем его духовную жизнь в новых формах – цивилизации… Мы все… ведем свое происхождение от своих рапсодистов, как Греческие писатели образованного века вели его от Гомера, и как сам Гомер – от предшествовавших ему очевидцев деяний старой Греции» (Кулиш 1994: 121–122).
Само собой разумеется, что будучи писателем, автором исторического романа Вальтер-Скоттовского типа, П. Кулиш представляет собой продолжение народного духа, и он ведет свое происхождение от малороссийских рапсодистов, слагателей исторических песен, слепцов-бардов-бандуристов, каким выступает в его романе «Божий человек». Другим источником исторического романа являются упомянутые в очерке-эпилоге к «Черной раде» «История Русов» Кониского, «Летопись Самовидца», изданная профессором Бодянским, а также «Очерк истории Малороссии Соловьева» (Кулиш 1899: 350–352).
В хрониках «Истории Русов», в этих весьма загадочных по авторству, но возвышенных по стилю и глубоко религиозно-патриотических, автор сравнительно коротко описывает «Черную раду» 1864-ого года, но подчеркивает фальшивый характер Ивана Брюховецкого и его намерений. В хрониках «Истории Русов» более детально пишется о катастрофических последствиях черной рады для Украины. Об исторических условиях созыва рады и о роли Ивана Брюховецкого мы можем прочитать следующее: «После уничтожения Юрия Хмельницкого возродило в Малороссии ужасное замешательство, междоусобия и всех родов нестроения. Вдруг восстало в ней пять самовольно назвавшихся Гетманов, избравших себе разные партии и неистовые протекции: один Турецкую, другой Польскую, а третий Российскую!… Иван Брюховецкий, Сей, бывши при Юрии Хмельницком великим фаворитом и предателем, умел нажить знатные суммы, и когда командир его и благодетель пресмыкался… из тюрьмы в тюрьму, он, между тем, подобрал себе самую большую партию подарками и могоричами и, потому выбран Гетманом от самого большого числа Козаков, а паче от Запорожцев, кои своевольно в выборы сии вмешались, а прежде они того чужды были». (Кониский 1846: 157)
Для сравнения приведем из тех же летописей «Истории Русов» отрывки из прокламации гетмана Богдана Хмельницкого своим старшинам 1648-ого года, а также ответ гетмана царю Алексею Михайловичу 1649-ого года, предложившему союз с Украиной. В обоих проявлениях гетмана чувствуется высокая ответственность государственного деятеля за честь, достоинство и историческую судьбу своей страны, своего народа. Понимание Богданом Хмельницким своей власти равно его ответственности перед Богом и народом, примеры которой мы находим в приведенных выше отрывках из Книг Царств Священного Писания. В прокламациях Б. Хмельницкого мы читаем: «… Лучше теди и благополезнейше нам за веру Святую Православную и за целость отчизны на пляцу военном, от оружия бранного полягти, нежели в домах своих, яко невестюхам побиенным быти. Гды же естли умрем за благочестивую веру нашу, то не только слава и отвага наша лицарская во всех Европейских и иных странах, дальних землях провозгласится, але и упование наше, еже за благочестие умрети, будет бессмертия исполнено и страдальческими венцами от Бога венчано» (Кониский 1846: 71).
А об ответе Б. Хмельницкого царским послам мы читаем в летописи: «…Гетман в сильных выражениях доказывал послам Царским, что народ, им предводимый, есть народ вольный и готовый всегда умереть за свою вольность до последнего человека и характер сей в нем врожденный и неудобен к насилованию; а при том, не смотря на его наружную простоту, есть он разборчив и проницателен, то есть, знает ценить важность держав и народов…» (Кониский 1846: 87–88).
Подкупленные Брюховецким участники «черной рады», однако, не похожи на благородный народ Хмельницкого, они действительно, представляют собой «чернь», низы запорожского казачества и общества. В начале семнадцатой главы «Черной рады» Кулиш описывает пир выбранного черной радой Брюховецкого, где царские послы, подкупленные им, тоже становятся сообщниками нечистого дела гетмана: «…Между тем новый гетман пировал в Нежине. Возле него сидели московские послы. Их сановитая наружность резко противоречила плутоватой мине Брюховецкого и дикости ухваток и речей запорожских его старшин. Казалось бы, этим людям никогда не сойтись на общий пир; но такова сила корыстолюбия, что сановитые вельможи не устыдились подружиться с бесчестными разбойниками, а людей, которые сделали бы им честь своею дружбою, предали поруганию и тиранству. За золото Брюховецкого они бесстыдно обманывали своего царя, который во всем на них полагался, и сделались причиною последовавших скоро затем между Россиею и Украиною войн, которые погубили множество народу с той и с другой стороны и надолго поселили племенную неприязнь и отчуждение.» (Кулиш 1899: 300–301)
А некоторым протестующим честным казацким старшинам, которые уже осознавали обман Брюховецкого, новый гетман отвечает словами, бросающими свет на основу нововведенного «порядка, установившегося «первобытного коммунизма» – на свободу грабежей, неуважение собственности и свирепство беззаконного насилия: «… – Говорил, и как обещал, так и исполнил. Сами видите, что запорожцы теперь первые паны в гетманщине; поделал я их сотниками и полковниками; будут они судить по запорожским обычаям всю Украину. Уже и теперь нет ни у мещанина, ни у мужика – это мое, а это твое; все стало общее; казак ведь хозяйничает, как в собственном кармане. Чего-ж вам еще хочется?» (Кулиш 1899: 306). А честный запорожец Кирил Тур, посетивший в тюрьме свергнутого черной радой законного гетмана Сомко, ожидающего свою смертную казнь говорит о случившемся на раде: «… На раду, ведь, сползлась только вся дрянь из гетманщины, а добрые люди Иванцовым сорванцам не говорили. Потому-то Иванец и не сделал на раде все, что хотел. А с Запорожья тож только одни разбойники вышли в Украину, а что осталось в Сечи доброго, все за тебя теперь станет» (Кулиш 1899: 320–321).
Из продолжающихся разговоров Кирила Тура и Сомко становится ясно, что свергнутый гетман не склонен начать борьбу за власть, и что он не способен проливать ради этого христианскую кровь. Он отказывается от войны не только за свои гетманские права, но и даже за то, чтобы правда взяла верх над неправдою. Он отвечает Кирилу: «Возьмет она верх и без нас, брат Кирило. Может быть, Господь только для науки народу допустил торжествовать злодеям. Видно, нельзя иначе довести людей до ума, как горем да бедою!» (Кулиш 1899: 321).
В приведенных словах, в мышлении и поведении Сомко не трудно заметить аналогичность с народным образом мышления, о которой он писал в своих «Записках» (Кулиш 1994: 121–122): «…Он смиренно клонит голову перед всякою бурею… и чает своего спасения от Бога, а не от людей». Таким пониманием «эсхатологического мышления» (Бердяев 1971: 253, 255) характеризуется отношение узника-гетмана не только к своему бывшему гетманству, но и к своей личной судьбе. На вопрос Кирила Тура, касающегося гетманства, Сомко отвечает: «… Были у меня и друзья, и приятели, были полки и пушки, да Бог не благословил мне гетманствовать;.. так чего-ж мне идти против воли Божией? Рука Его видимо на мне отяготела…» (Кулиш 1899: 321–322). Такое же жертвенное повиновение Божьему Промыслу обнаруживается в словах Сомко, когда он отвечает на предложение Кирила Тура спасти себе жизнь: «Нет, брат, этого не будет. Пускай погибает тот, кому Господь определил пострадать за правду; а чужою смертью я не куплю свободы» (Кулиш 1899: 322).
Сомко, однако, не безответный религиозный фанатик и мазохист. В великодушном, жертвенном предложении своего бывшего соперника он, как человек, в ответе за судьбу своей родины перед Богом видит будущее торжество правды и спасения Украины: «Ох, голова ты моя милая! – сказал Сомко. –Ты и в темницу вносишь ко мне отрадный свет! Теперь мне легче будет пострадать за правду: вижу теперь, что правда не у одного меня живет в сердце и не погибает со мной в Украине! Простимся-ж, пока увидимся на том свете!» (Кулиш 1899: 324).
В последней 19-ой главе автор сообщает о казни Сомка и Васюты и о ссылке их приверженцев. О гетманстве Брюховецкого мы читаем: «Украина приуныла; все трепетало новой старшины казацкой; запорожцы везде распоряжались чужою собственностью как своею» (Кулиш 1899: 330).
На эту незаконную ситуацию жалуется Петро, личная судьба которого как бы управляемая Божьим Промыслом, формируется на фоне грозных, исторических событий: «Грустно мне, сказал Петро Божьему Человеку, – что в свете злодей панует, а добрым людям за труды и за горести нет никакой награды!… Отчего-ж Иванец торжествует, а Сомко и мой пан отец выпили горькую?» (Кулиш 1899: 336) Божий человек, будучи персонажем романа, близким к описанным в «Записках…» Кулиша слепым бардам-бандуристам, отвечает близким к народному пониманию тоном, подчеркивая первостепенность в мирских делах Провидения: «Иванца Бог грехом уже покарал. А праведному человеку какой награды желать в этом мире?… За что награды? За то, что у меня душа лучше, нежели у тысячи моих ближних? А в этом разве мало милости Божией?… Суета сует! Слава нужна миру, а не тому, кто славен. Мир пускай учится добру, слушая, как жертвовали жизнью за общее благо; а славному слава у Бога!» (Кулиш 1899: 336–337)
Автор, сообщая о венчании Петра и Леси, судьбу влюбленных в вихре исторических испытаний, сравнивает с природным явлением, таким образом подчеркивая действенность Божьего Промысла – согласно народной мудрости Божьего Человека – в жизни человека: «Таким образом, вся буря смутной тогдашней годины прошла для них, как во сне. Так иногда разразится над цветущею природою сокрушительная гроза; грохочет гром, бушует ветер; буря ломает деревья, исторгает с корнями дубы и березы; но чему суждено расти и цвести, то все уцелеет и будет красоваться весело и пышно, как будто никогда и грозы не видало.» (Кулиш 1899: 337)
Литература:
Шулинський 1960: Шулинський М., Тарас Шевченко: Кобзар. Biннiпег.
Бердяев 1971: Бердяев Н., Русская идея, YMCA– PRESS. Париж.
Библия 1968: Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. Москва.
Гоголь 1978: Гоголь Н. В., Собрание сочинений. Т. 6. Москва.
Кониский 1846: История Русов или Малой России. Сочинение Георгия Кониского, Архиепископа Белоруского. Москва.
Кулиш 1899: Кулиш П. А., Черная Рада. Хроника 1663 года. С.-Петербург.
Кулиш 1994: Кулиш П. А., Записки о южной Руси в двух томах. С.-Петербург. Переиздание. Киев.
Петефи 1955: Петефи, Ш., Избранное. Москва.
Субтельный 1994: Субтельный О., Украина, История. Киiв, «Либiдь».
Шевченко 1954: Шевченко Т., Кобзарь. Москва.
Abstract
The Interpretation of the Prophet’s Role in the Works of Taras Shevchenko and Panteleimon Kulish
Taras Shevchenko was the most significant representative figure of classical Ukrainian literature, and also the founder of folk-national poetry. Together with the writer, ethnographer and historian Panteleimon Kulish, he was persecuted and exiled because of joining in the tragic fate Cyrill-Methodius Circle. Taras Shevchenko’s poetry is often referred to as prophetical. The author of the present essay analyses the meaning of the prophetic role and Shevchenko’s relation to Biblical prophets from the point of view of cultural and literary history. Considering Shevchenko’s poems dealing with the prophetic role in the Old Testament, and on the basis of The Book of Kings, he approaches the role of the poet in relation to the Lord – Prophet – King – People, and from the point of view of the acceptance and accomplishment of God’s commandments. The present essay points out that the Biblical order of prophetic roles was valid in the works by Pushkin, Lermontov and Gogol, while in Shevchenko’s poems analyzed in the essay, it is different from that order, above all, in relation to the King (Tsar) and the People. The Biblical order and system of values of the prophetic role is valid in the novel The Black Council by Panteleimon Kulish, where the earlier views of the writer-ethnographer about folk religion and the role of blind beggars and prophets-seers in folk literature are present.
The Epic Poem The Death of Cain by Ivan Franko and its Literary Context
(Galina Antoshkin, University of Szeged)
Ivan Franko was the most significant figure in Ukrainian literature at the turn of the 19th and 20th centuries, composing works in every genre of literature. He also aimed at creating a synthesis not only in the Ukrainian national culture, but in relation to European and universal human culture as well. He translated and revised the great works of contemporary European literature and also works of folk poetry of several countries and numerous archaic cultural records (including old ballads from Iceland, Chinese folk songs, Indian and Sanskrit stories and parables). Among other works, he translated Goethe’s Faust and Byron’s mystery
play Cain. He elaborated on the Cain theme in his epic poem The Death of Cain. As is well-known, Byron used apochryps of the Old Testament when writing his mysteries Cain and Sky and Earth. It is also known that Franko’s translations and revisions of apochryps take five volumes in his 50-volume collection of works published up to the present. The author of the essay aims at analyzing the revision of the Biblical theme in the context of Byrons’s mystery play and the interpretation of apochryps in Franko’s epic poem, in which, according to the author, he was driven by Christian orthodox tradition, and to confirm this view, he relies above all of all on works by two 20th century religious philosophers (Berdiajev and Florenskij), and also on the works of the 18th century Ukrainian-Russian religious philosopher, Skovoroda.
<!--
/* Style Definitions */
p.MsoNormal, li.MsoNormal, div.MsoNormal
{mso-style-parent:"";
margin:0cm;
margin-bottom:.0001pt;
text-align:justify;
text-indent:35.45pt;
mso-pagination:widow-orphan;
font-size:11.0pt;
mso-bidi-font-size:10.0pt;
font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;}
h1
{mso-style-next:Szerző;
margin-top:12.0pt;
margin-right:0cm;
margin-bottom:12.0pt;
margin-left:0cm;
text-align:center;
mso-pagination:widow-orphan;
page-break-after:avoid;
mso-outline-level:1;
mso-hyphenate:none;
font-size:11.0pt;
font-family:Arial;
mso-bidi-font-family:"Times New Roman";
font-variant:small-caps;
mso-font-kerning:0pt;
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;
mso-bidi-font-weight:normal;}
h2
{mso-style-next:Обычный;
margin-top:12.0pt;
margin-right:0cm;
margin-bottom:6.0pt;
margin-left:35.45pt;
text-indent:-35.45pt;
mso-pagination:widow-orphan;
page-break-after:avoid;
mso-outline-level:2;
font-size:10.0pt;
font-family:Arial;
mso-bidi-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;
mso-bidi-font-weight:normal;}
h3
{mso-style-parent:"Заголовок 2";
mso-style-next:Обычный;
margin-top:18.0pt;
margin-right:0cm;
margin-bottom:12.0pt;
margin-left:0cm;
text-align:center;
mso-pagination:widow-orphan;
page-break-after:avoid;
mso-outline-level:3;
font-size:10.0pt;
font-family:Arial;
mso-bidi-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;
mso-bidi-font-weight:normal;}
p.MsoHeader, li.MsoHeader, div.MsoHeader
{margin:0cm;
margin-bottom:.0001pt;
mso-pagination:widow-orphan;
border:none;
mso-border-bottom-alt:solid windowtext .5pt;
padding:0cm;
mso-padding-alt:0cm 0cm 1.0pt 0cm;
font-size:10.0pt;
font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;
font-style:italic;
mso-bidi-font-style:normal;}
p.MsoFooter, li.MsoFooter, div.MsoFooter
{margin:0cm;
margin-bottom:.0001pt;
text-align:justify;
mso-pagination:widow-orphan;
font-size:11.0pt;
mso-bidi-font-size:10.0pt;
font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;}
p.Szerz, li.Szerz, div.Szerz
{mso-style-name:Szerző;
mso-style-next:Обычный;
margin-top:0cm;
margin-right:0cm;
margin-bottom:24.0pt;
margin-left:0cm;
text-align:center;
mso-pagination:widow-orphan;
page-break-after:avoid;
font-size:11.0pt;
font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
text-transform:uppercase;
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;}
p.Irodalom, li.Irodalom, div.Irodalom
{mso-style-name:Irodalom;
margin-top:0cm;
margin-right:0cm;
margin-bottom:0cm;
margin-left:35.45pt;
margin-bottom:.0001pt;
text-align:justify;
text-indent:-35.45pt;
mso-pagination:widow-orphan;
font-size:10.0pt;
font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;}
p.Rezm, li.Rezm, div.Rezm
{mso-style-name:Rezümé;
margin:0cm;
margin-bottom:.0001pt;
text-align:justify;
text-indent:35.45pt;
mso-pagination:widow-orphan;
font-size:10.0pt;
font-family:"Times New Roman";
mso-fareast-font-family:"Times New Roman";
mso-ansi-language:HU;
mso-fareast-language:HU;}
@page Section1
{size:21.0cm 842.0pt;
margin:150.25pt 4.0cm 150.25pt 4.0cm;
mso-header-margin:127.6pt;
mso-footer-margin:127.6pt;
mso-paper-source:0;}
div.Section1
{page:Section1;
mso-footnote-numbering-restart:each-section;
mso-endnote-numbering-style:arabic;}
-->
