Титул. Вступление

                                                                          В.В.Дудкин

ДОСТОЕВСКИЙ И НИЦШЕ

Петрозаводск, 1994

Вступление

            Вопрос о том, нужно ли сравнительное изучение Достоевского и Ницше, - из разряда риторичных. Каждое из этих имен как магнитом притягивает другое. На магистральном движении культуры Достоевский и Ницше образуют перекресток, который невозможно миновать на пути в ХХ век. Да и, судя по всему, в ХХI тоже.

            ХХ столетие на исходе, и вполне естественно, что осмысление его итогов, его значения в развитии мировой культуры является злобой дня современной духовной жизни. И подобно тому, как рецензенты фильмов или спектаклей неизбежно возвращаются к их литературной первооснове, так и всякому, кто хочет постичь сущность уходящего столетия, не обойтись без Достоевского и Ницше, наследие которых в ретроспективе воспринимается не иначе, как литературный материал, сценарий спектакля под названием «ХХ век».

            Сейчас у нас начали много говорить об антропологическом «ренессансе», «взрыве». «Взрыв» - это, конечно, посткоммунистическая метафора, рожденная затянувшимся на десятилетия антропологическим «голодом». Антропологическая революция возникла не сегодня хотя бы только потому, что у ее истоков стояли Достоевский и Ницше. «Достоевский – величайший русский метафизик, вернее, антрополог, - писал Н.А.Бердяев. – Он сделал великие открытия о человеке, и от него начинается новая эра во внутренней истории человека. После него человек уже не тот, что до него. Только Ницше и Кирхегард могут разделить с Достоевским славу зачинателей этой новой эры. Эта новая антропология учит о человеке как о существе противоречивом и трагическом, в высшей степени неблагополучном, не только страдающем, но и любящем страдания»[1]. Стоило только заговорить о Достоевском, как тут же всплыло имя Ницше. Ну а разговор о Ницше вновь возвращает нас к Достоевскому: «Явление Ницше имеет огромное значение для судьбы человека. Он хотел пережить божественное, когда Бога нет, Бог убит, пережить экстаз, когда мир так низок, пережить подъем на высоту, когда мир плоский и нет вершин. Свою, в конце концов религиозную, тему он выразил в идее сверхчеловека, в котором человек прекращает свое существование. Человек был лишь переходом, он лишь унаваживал почву для явления сверхчеловека. Происходит разрыв с христианской и гуманистической моралью. Гуманизм переходит в антигуманизм». И далее: «С большей религиозной глубиной эта проблема выражена у Достоевского»[2].

            Книга Бердяева «Русская идея», откуда взяты эти высказывания, была написана в 1946 году. За это время утекло немало воды, и сейчас цивилизация поставила человечество на грань гибели, причем не просто гибели, а гибели с набором страхующих вариантов (стоило только немного поубавиться угрозе ядерного апокалипсиса, как тут же стала более зримой экологическая смерть, за ней следует опасность гибели демографической, всегда рядом угроза физической и моральной деградации человека).

            В этой беспрецедентной исторической ситуации знаменитые кантовские вопросы: «Что я могу знать? Что я должен делать? На что я могу надеяться?» - переходят из сферы умозрительной в сферу практическую. Решение проблемы выживания человека неизбежно оборачивается вопрошанием о его сущности. Существует множество ответов, множество концепций человека. Это и многократно битый и диффамированный homo sapiens*, и homo faber**, и homo ludens[***], и homo risus**** и т. д. Но за мельтешением всех этих homo пропал человек, за деревьями не стало видно леса. Кризис современных западных антропологических теорий в том и выразился, что они приходят к выводу о беспочвенности человека, об отсутствии  у него всякого сущностного ядра. В общем, с человеком произошло в конце ХХ века то же самое, что – в начале ХХ века – произошло с материей, которая вдруг «исчезла»: он тоже «исчез».

            В отечественной теории после крушения коммунистического мифа о «новом человеке» дело обстоит не лучше. И, надо полагать, сейчас самое время обратиться к зачинателям антропологии Достоевскому и Ницше, в творчестве которых небывалый драматизм смыслоутраты сочетается с напряженнейшим, захватывающим поиском спасительных ориентиров.

            Если попробовать свести все многообразие проблем, занимавших Достоевского, к некоему единому корню, то его можно было бы обозначить фразой капитана из анекдота, рассказанного Петром Верховенским Ставрогину: «Если бога нет, то какой же я после этого капитан?» (Д, 10, 180). Элементарная логическая инверсия этой фразы обнажает главный нерв философии Ницше («Если бог есть, то какой же я после этого капитан?»). Значит, Ницше, как и Достоевского, всю жизнь «бог мучил». Это во-первых.

            Во-вторых, Достоевский и Ницше в высшей степени представительны для своих национальных культур, и их сравнительное изучение не может не обогатить наши представления о национальных особенностях этих культур. Специфически национальное – это, конечно, то, что разделяет. Но в гораздо большей степени но обладает энергией притяжения. И если позволить себе вольность и пофантазировать на тему некоей единой будущей человеческой культуры, то ее просто невозможно представить себе в виде унылого скопища безликих нулей, а только как необычайно многоцветное и благоухающее всеми мыслимыми ароматами соцветие, или, говоря словами Д.Андреева, как «розу мира». Но национальное своеобразие так же плохо переоценивать, как и недооценивать. Это было бы тем более несправедливо по отношению к писателям, которые – по праву – считали себя европейцами. Именно в силу своего европеизма Достоевский и Ницше стали не только выразителями значительной – кризисной – эпохи европейской, а через нее и мировой истории и культуры, не только властителями умов, но выросли, по существу, в символы этой эпохи.

            В-третьих, общеизвестно феноменальное, подчас прямо-таки обескураживающее сходство у Достоевского и Ницше тем, идей, мотивов и даже целых теорий вплоть до совпадений в их разработке и формулировках. Уже один этот факт сам по себе должен был рано или поздно привлечь внимание исследователей. Правда, из этого факта можно сделать вывод и прямо противоположный: коль скоро Достоевский сочинил Ницше до Ницше, то и сама тема «Достоевский – Ницше» повисает в воздухе. Достоевский и в самом деле во многом предугадал Ницше. Но отсюда вовсе не следует, что Ницше был эпигоном Достоевского, пусть даже невольным. Достаточно напомнить о той колоссальной роли, которую играют в философии Ницше античность и Ренессанс – как альтернативные миры современному упадку, - чтобы лишний раз убедиться в оригинальности немецкого философа. Но если два писателя говорят об одних и тех же вещах независимо друг от друга, то это лишний раз подтверждает объективность их констатаций и идей.

            Автор не может претендовать на исчерпывающую полноту в разработке поставленной проблемы. Без этой, впрочем, уже стершейся до протокольной условности фразы здесь, тем не менее, не обойтись. И не из желания застраховать себя от критики. Слишком уж многое стоит за именами Достоевского и Ницше. И потом, всякое исследование требует своих рамок. Рамки данного обозначены в подзаголовке: «Проблема человека» (хотя, конечно, в таком повороте темы можно увидеть эвфемистически закамуфлированную претензию на ее глобальность). Но данное заявление продиктовано, кроме всего прочего, также соображениями и принципиального характера. Суть их сводится к следующему: если данная работа и может на что-то претендовать, то только на часть истины. Полнота же истины (если она вообще достижима) может выявиться лишь в синтезе многих и разных частных истин, добытых уже с других, чем у автора предлагаемого исследования, точек зрения на проблему «Достоевский – Ницше».    

Примечания