Габдуллина В.И. (Барнаул)

МОТИВ ДОМА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

В творчестве Ф.М. Достоевского актуализируются различные смыслы полисемантического понятия Дом: от бытового до бытийного. Многократно повторяясь и варьируясь в тексте Достоевского, Дом как категория, связанная с материальной и духовной сферой жизни, приобретает статус мотива. 

Несмотря на то, что Достоевский уже в 1840-х гг. подвергает переоценке популярный среди писателей натуральной школы принцип детерминизма в изображении человека, внимание к среде обитания персонажей формируется у молодого писателя не без влияния принципов, проповедуемых В.Г. Белинским и его последователями. Однако в отличие от авторов физиологических очерков, предметный мир жилища в ранних произведениях Достоевского имеет не только бытоописательное значение и маркирует социокультурный статус персонажей, но и приобретает глубоко психологический и символический смысл. Герой первого романа Достоевского, описывая свою новую квартиру, называет её и трущобой, и Ноевым ковчегом [1, т. 1, с. 10], сопрягая в образе жилища семантику разных уровней и выводя, таким образом, категорию Дома из разряда чисто материального порядка.

В системе философско-этических взглядов Достоевского категория Дома соотносится с христианским мифом. Как отмечает Ю.М. Лотман, «мифологический архетип сливается у Достоевского с гоголевской традицией: герой – житель подполья, комнаты-гроба, которые сами по себе пространства смерти, – должен, «смертию смерть поправ», пройти через мёртвый дом, чтобы воскреснуть и возродиться» [3, с. 748]. Таким образом, «мёртвый дом» – это не только каторжные острог, описанный в знаменитой книге Достоевского. «Мёртвым домом» у Достоевского становится земной дом, в котором нет Бога.

Дом как бытовое пространство героев Достоевского не соответствует авторскому идеалу; он разрушается и распадается на пороги, углы, лестницы; комнаты превращаются в сцену, где разыгрываются скандалы и катастрофы. Стабильность, укоренённость, патриархальность как приметы русского Дома чужды пространству обитания героев Достоевского, большинство из них не хозяева, а жильцы, снимающие квартиры, углы, каморки.

Дом как воплощение покоя, семейного очага, уюта не вписывается в хронотоп произведений писателя. Зачастую такой дом принадлежит хронотопу воспоминаний героев Достоевского или отсутствует даже в их прошлом. В произведениях Достоевского, начиная с «Бедных людей», возникает мотив утраченного дома, вписанного в идиллическое природное пространство русской деревни. В «Бедных людях» о таком доме вспоминает Варенька Добросёлова. Рассказчик романа «Униженные и оскорбленные» пишет о детстве, проведенном в деревне: «Тогда на небе было такое ясное, такое непетербургское солнце <…> Тогда кругом были поля и леса, а не груда мертвых камней» [1, т. 3, с. 178]. Мотив утраченного дома приобретает символическое звучание к рассказе о «сгоревшей вотчине» в истории Настасьи Филипповны в романе «Идиот». (Необходимо отметить, что этот мотив имеет корни в биографии Ф.М. Достоевского, с теплотой вспоминавшего о сельском доме в Даровом, который сгорел во время пожара).

Бездомность в мире Достоевского – это категория не только пространственная, но и нравственная; она делает его героев психологически уязвимыми, духовно ущербными. Герой «Бедных людей» с тоской вспоминает свою прежнюю квартиру: «Тихо жили мы, Варенька; я да хозяйка моя, старушка, покойница <...> Огонь-то мы с ней вместе держали <...>. Бывало, в длинный зимний вечер присядем к круглому столу, выпьем чайку, а потом за дело примемся, А старушка, чтоб Маше не скучно было да чтоб не шалила шалунья, сказки, бывало, начнет сказывать <...> и не увидишь, как свечка нагорит, не слышишь, как на дворе подчас и вьюга злится, и метель метет. Хорошо было жить» (1, т. 1, с. 20). Макар в своих воспоминаниях создает иллюзорную модель идеального дома, приметы которого – хозяйка, огонь, круглый стол, сказки как аналог родового предания, защищенность.

В аксиологической парадигме христианства понятие Дом имеет еще одно значение (Дом – душа), получившее метафорическое воплощение в евангельской притче «о выметенном доме»: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находя говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел. И пришед, находит его выметенным и убранным. Тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и вошедши, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого» (Лк. 11: 24-26). Эта притча – о людях, сделавших первый шаг в своем духовном обновлении, отрекшись от прежней жизни («с нечистым духом»), но не сумевших заполнить свой Дом (душу) новой верой и любовью; а там, где нет Бога, «место не занято», вновь поселяются страсти – «семь злейших духов» – «семь смертных грехов». Дом-душа – это то свято место, которое, по поговорке, пусто не бывает.

Герои-бунтари Достоевского оказываются в положении человека из притчи «о выметенном доме»: порвав с прежней унижающей их человеческое достоинство жизнью, они не впустили в свою душу Бога, место которого занимает «нечистый дух». К этому типу героев принадлежат Раскольников (в душе которого поселилась гордыня, превратившая любовь и сострадание к людям в презрение к ним и толкнувшая его на преступление), Настасья Филипповна (порвавшая с прежней жизнью, но не принявшая христианскую любовь-сострадание Мышкина и попавшая во власть гордыни и жажды мести), Иван Карамазов (бунтующий против несправедливого мироустройства и в поисках ответа на свои вопросы обращающийся не к Богу, а, как Великий инквизитор, к дьяволу). Бездомность этих героев проявляется в отсутствии у них земного дома, который для них не может стать заменой Дома духовного. Символична история поисков «своего» дома Настасьей Филипповной, отказавшейся от комфорта и роскоши дома, который был устроен для неё Тоцким, и сменившей несколько домов, прежде чем оказаться в доме-склепе Парфёна Рогожина. Равнодушен к окружающему его быту Родион Раскольников, задумывающийся о своем высшем предназначении и заблудившийся в своих поисках. В самых последних строках эпилога автор намечает путь его обновления – «…постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью» [1, т. 6, с. 422], где герой должен обрести истинный Дом.

Достоевский изображает еще один тип героев (так называемый «чичиковский тип»), в представлениях которых произошла подмена идеалов. Вместо стремления к Дому духовному они пытаются построить свой маленький рай на земле. Так Птицын (роман «Идиот») мечтает: «Ротшильдом не буду, да и не для чего <...>, а дом на Литейном буду иметь, даже, может, и два, и на том кончу. А кто знает, может, и три!» – думал он про себя, но никогда не договаривал вслух и скрывал мечту» [1, т. 8, с. 387]. Дом для Птицына и ему подобных становится символом благосостояния, предметом торговли, утрачивая свое исконное значение семейного очага. О генерале Епанчине в романе сказано, что oн жил в «собственном доме». «Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались внаем, генерал Епанчин имел еще огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у него было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье» [1, т. 8, с. 14]. Однако истинного Дома у семейства Епанчиных нет. Не случайно младшая дочь генерала Аглая в порыве искренности говорит князю Мышкину: «…я хочу бежать из дому...» [1, т. 8, с. 357–358].

Дом, для создания которого принесены в жертву честь и совесть, становится враждебным по отношению к своему хозяину. Так, «красивый на вид, чистенький, содержащийся в большом порядке» домик Лебедева, нажитый, по словам его племянника, ростовщичеством и «надувательством» («Спросите-ка, что он с другими творит и как людей надувает? Чем он этот дом нажил?» [1, т. 8, с. 163]), делает своего хозяина рабом собранных в этом доме вещей. «С ума спятил от мнительности, – рассказывает о Лебедеве племянник, – во всяком углу воров видит. Всю ночь поминутно вскакивает, то окна смотрит, хорошо ли заперты, то двери пробует, в печку заглядывает, да эдак в ночь-то раз по семи» [1, т. 8, с. 163]. История Лебедева иллюстрирует евангельскую мудрость: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут. Но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкопывают и не крадут» [Мф. 6: 19, 20]. Эту цитату из Евангелия почти дословно приводит Достоевский в своем «Дневнике писателя» за 1877 г.: «Пожертвуйте на общую пользу и идите работать на всех и “получите сокровища на небеси, там, где не копят и не посягают”» [1, т. 25, с. 61].

В описаниях внутреннего убранства домов в произведениях Достоевского важна одна значимая для писателя деталь – икона. Знаменательно, что Макар Девушкин – герой первого романа Достоевского, пытаясь создать в своем новом углу иллюзию Дома, «образ повесил» [1, т. 1, с. 16]. Образ  или  икона  в  поэтической  системе Достоевского – предметы  глубоко символические. По наблюдению В. Лепахина, «описать красный угол в комнатах своих героев Достоевский не забывает во многих романах» [2, с. 240]. Однако представляется неслучайным, что иконе не нашлось места в углах «беспочвенников» – «подпольного парадоксалиста» и Раскольникова.

В старом, разрушающемся доме Федора Павловича Карамазова иконы были: «В переднем углу помещалось несколько икон, перед которыми на ночь зажигалась лампадка ... не столько из благоговения, сколько для того, чтобы комната на ночь была освещена» [1, т. 14, с. 113]. Такое утилитарное отношение Федора Павловича к зажженной у образов лампаде контрастирует в романе с чувством, вынесенным из детства его сыном Алексеем, в памяти которого запечатлелся образ матери, молящейся перед иконой с зажженной лампадкой и протягивающей «его из объятий своих обеими руками к образу как бы под покров богородице...» [1, т. 14, с. 18].

В романе «Братья Карамазовы» изображен дом, разделенный на две половины: половину главы семейства, куда «съезжались дурные женщины, и устраивались оргии», и комнату Софьи Ивановны с образом в углу и зажженной лампадкой. Картина жизни в доме Карамазовых иллюстрирует идеею автора о разложении Русского Дома («Дом, разделившийся сам в себе, падет» [Лк. 11:17]). В Подготовительных материалах к «Подростку» Достоевский записывает: «Во всем идея разложения, ибо все врозь и никаких не остается связей не только в русском семействе, но даже просто между людьми» [1, т. 16, с. 16]. В другой записи под русской семьей Достоевский понимает уже все русское общество: «Ну вот мы, русская семья. Мы говорим на разных языках и совсем не понимаем друг друга. Общество химически разлагается» [1, т. 16, с. 16]. Идея необходимости воссоединения распавшихся частей русского общества – русской семьи – лежит в основе почвенничества Достоевского. Собственно, почвенничество – это публицистический вариант авторского алломотива, где «блудный сын» – русская интеллигенция, покинувшая свой Дом – почву и «расточившая имение свое» – духовное наследие нации, хранимое почвой – русским народом. «Русское общество может быть изменено, может вновь обновиться и воскреснуть, если присоединится к правде народной» [1, т. 26, с. 151]; «…мы должны склониться, как блудные дети, двести лет не бывшие дома» [1, 22, 44–45], – рассуждает автор «Дневника писателя».

В речи о Пушкине (1880 г.) Достоевский называет современного, порвавшего со своей «почвой» человека «русским бездомным скитальцем». Говоря о бездомности русского скитальца, Достоевский имеет в виду не отсутствие у него дома, в котором он был бы хозяином наподобие Птицына, Епанчина или Лебедева; в понятие бездомность вкладывается иное значение – оторванность от корней, от «почвы», утрата Дома духовного. Писатель связывает воскресение «русского бездомного скитальца» с возвращением в свой Дом, на родную почву. Эти синонимические в публицистике Достоевского понятия, восходящие к образам-символам евангельской притчи о блудном сыне, являются определяющими в художественной картине мира писателя. Таким образом, в мире Достоевского «бездомность» приобретает идеологическое значение, обозначая оторванность от народных корней и, как следствие, бездуховность. Трагедия «русских бездомных скитальцев», по Достоевскому, в том, что они ищут причины своего беспокойства не в себе, не в своей опустевшей без веры душе, а во внешнем мире.

Мотив Дома функционирует на эмпирическом и метафизическом уровнях текста Достоевского, приобретая в своём развертывании от первого до последнего романа семантику, связанную с историософской концепцией писателя. Дом в произведениях Достоевского приобретает приметы символического локуса, порождая мотив утраченного дома, который в публицистике писателя 1860 – 1870-х гг. оформляется в категорию бездомья, характеризующую положение в мире и нравственное состояние «современного развитого человека» – «русского бездомного скитальца в родной земле».

Литература                                        

1.                 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л.; СПб., 1972 – 1990.

2.                 Лепахин В. Икона в творчестве Достоевского («Братья Карамазовы», «Кроткая», «Бесы», «Подросток», «Идиот») // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 15. СПб., 2000. С. 237 – 269.

3.                 Лотман Ю.М. Дом в «Мастере и Маргарите» // Лотман Ю.М. О русской литературе. СПб., 1997. С.748 – 755.

Опубликовано: Коды русской классики: «Дом», «домашнее» как смысл, ценность и код: мат-лы III Междунар. Научно-практ. конф. (Самара, 19-20 ноября 2009): В 2 ч. – Самара: Изд-во «СНЦ РАН», 2010. – Ч. 1. – С 124-128..