Персональные инструменты
Вы здесь: Главная Русские классики + Достоевский в Пушкинском Доме и его окрестностях Влияние Ф.М. Достоевского на поэтику “позднего” Л.Н. Толстого (на материале анализа “Крейцеровой сонаты” Толстого и “Кроткой” Достоевского)

Влияние Ф.М. Достоевского на поэтику “позднего” Л.Н. Толстого (на материале анализа “Крейцеровой сонаты” Толстого и “Кроткой” Достоевского)

Автор: Мария Кшондзер Последнее изменение: Jan 15, 2009 04:36 PM

Тема “Толстой – Достоевский” достаточно глубоко исследована как в отечественном, так и в зарубежном литературоведении(1), причём, в основном, по двум направлениям:

1) Толстой или Достоевский;

2) Толстой и Достоевский.

Долгое время приоритетным был метод т.н. контрастного сопоставления, благодаря которому в литературе и в обществе утвердилось мнение о том, что Толстой и Достоевский – антиподы и как художники, и как мыслители. Однако в работах Г.М. Фридлендера, К.Н. Ломунова, В.А. Туниманова и др. начинает постоянно звучать мысль о том, что при внимательном прочтении произведений Толстого и Достоевского в них можно найти немало точек соприкосновения (при всём различии художнических и мировоззренческих позиций). В частности, в позднем творчестве Л.Н. Толстого можно обнаружить ряд особенностей, созвучных принципам поэтики Достоевского:

„драматизм и напряженность психологического анализа,

стремительное развитие сюжета,

система контрастных сопоставлений образов и сюжетных положений”(2)

Если с общепринятой точки зрения рассматривать творчество Толстого и Достоевского, то, действительно, на первый взгляд в глаза бросается различие:

герои Толстого в большинстве своём – нормальные, здоровые люди, вступающие в определённые отношения с обществом, которое часто не удовлетворяет их разумным и естественным требованиям;

у Достоевского в центре внимания герои, которые не только находятся в разладе с обществом, но и “несут в себе его болезнь и отражают её в особенно яркой форме, граничащей, по выражению самого писателя, с “исключительным” и фантастическим.”(3)

Здесь как раз и проходит та грань, которая позволяет говорить о движении “позднего” Толстого навстречу Достоевскому. Эта тенденция заметна уже в “Анне Карениной”, а в поздних произведениях она становится очевидной и позволяет проводить сопоставления и параллели с творчеством Достоевского.

Нас в данной работе интересует типологический анализ “Крейцеровой сонаты” Толстого и “Кроткой” Достоевского в плане выявления идейно-тематической и художественной общности. Научная литература по этой проблеме достаточно обширна, повести сопоставлялись и в нравственно-психологическом контексте, и в структурно-композиционном плане .

Нам бы хотелось, опираясь на всю предшествующую литературу, обратить внимание на проблему, конкретно не обозначенную в существующих работах и представляющую интерес в плане творческой эволюции Л.Н. Толстого. Речь идёт об элементах поэтики Ф.М. Достоевского, обнаруживаемых в “Крейцеровой сонате” Толстого.

Уже в “Анне Карениной” намечается несколько более усложнённый взгляд Толстого-психолога на проблему общепринятых устоев и человеческих отношений. Любовь Анны и Вронского, вначале “нормальная” и естественная, постепенно, как у Тютчева и у Достоевского, приобретает болезненный характер, становится нравственно-психологическим “поединком”, превращается в “любовь –ненависть” (4).

Интерес к творчеству Ф.М. Достоевского у Л.Н. Толстого был огромен. Известно, что уходя из Ясной Поляны, он читал “Братьев Карамазовых”, а в письме Страхову охарактеризовал творческий метод Достоевского как изображение типичного в исключительном: “Вы говорите, что Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что все люди таковы. И что ж! Результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы, родственные ему люди, но иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее” (5).

Это высказывание очень важно с точки зрения исследуемой проблематики , т.к. свидетельствует о движении позднего Толстого навстречу поэтике Достоевского. Если обратиться конкретно к “Крейцеровой сонате”, то она была написана в 1887-89 гг., то есть через 10-13 лет после “Кроткой” Достоевского. Исходя из этого, можно сделать вывод о том, что Толстой, изучив опыт Достоевского, использовал элементы его художественной системы в своих поздних произведениях.

В композиционном плане общность между двумя произведениями можно обнаружить в самой форме повестей, каждая из которых представляет собой рассказ-исповедь главного героя. Однако если у Достоевского это внутренний монолог героя, то у Толстого рассказ-исповедь главного героя имеет определённого адресата – случайного попутчика в вагоне, т.е. в структурном отношении повесть Толстого более многослойна, она предполагает сложную цепочку взаимоотношений рассказчика, героя и автора, у каждого из которых своя правда и свой взгляд на изображаемые события.

Достоевский в предисловии к “Кроткой” сам характеризует рассказ как “фантастический”, но объясняет такое толкование исключительно формой, а не содержанием, т.е. нереальным можно считать только предположение о том, что исповедь-признание человека, перед которым лежит на столе жена-самоубийца, может записать стенограф. А всё остальное – поиски истины, попытки самооправдания и в то же время самообвинения, стремление “собрать свои мысли в точку” – является в высшей степени реальным.

Однако при всей своей реалистичности рассказ Достоевского не только по форме, но и в идейном смысле является образцом того фантастического реализма, который позволял великому художнику находить типическое в исключительном. Об этом и говорит Толстой в письме Страхову, определяя особенности поэтики Достоевского как умение поднять проблему исключительной личности до высоты глубочайших мировоззренческих и философских обобщений.

 В “Крейцеровой сонате” на первый взгляд мы имеем дело с заурядными характерами и ничем не примечательными личностями. По мнению некоторых исследователей, по сравнению с яркими, противоречивыми, бунтующими героями Достоевского герои Толстого выглядят “обыкновенными”, серыми, заурядными людьми: “Если Достоевский наделяет героев “Кроткой” необычными индивидуальными характеристиками, то в “Крейцеровой сонате” индивидуальных характеристик… нет вовсе, настолько индивидуальное растворяется в общем, настолько характеристика одного оказывается характеристикой “всех”. (6)

Продолжая сопоставление героев “Кроткой” с героями “Крейцеровой сонаты”, исследователь Е. Лозовская утверждает, что Позднышев у Толстого – заурядный, обычный человек, “как все”, в то время как Закладчик из “Кроткой” – человек трагического накала страстей, одновременно и жертва, и палач. Сопоставляя женские образы двух повестей, исследователи придерживаются той же схемы: Позднышева – благопорядочная женщина, не способная на серьёзные чувства, а Кроткая – благородная и возвышенная, героическая натура. Сам ход развивающейся драмы у Позднышевых, по мнению Е. Лозовской, лишён исключительных ситуаций (7).

Однако при более внимательном прочтении “Крейцеровой сонаты” становится очевидным, что во взаимоотношениях героев, в психологии характеров всё не так однозначно и прямолинейно.

Познышев, на первый взгляд, действительно, живёт “как все”, т.е. старается следовать общепринятым нормам поведения в обществе. Однако сама сюжетная коллизия свидетельствует о том, что ситуация, описанная Толстым, отнюдь не заурядна. Возможно, если бы не случилась трагедия, герой Толстого продолжал бы жить “как все”, однако финал повести известен с самого начала, и он определяет неординарное развитие сюжета, характеров и обстоятельств. Так же, как и в повести Достоевского, с самого начала мы ощущаем трагическую развязку, причём, общность произведений ещё и в том, что оба героя пережили страшную трагедию и пытаются осмыслить случившееся. Отсюда метания, смены настроений, сочетание самообвинения, покаяния, надежды на прощение с попытками проповеди и обвинения других. Толстому нужен был герой-моралист, в уста которого он вкладывает свои раздумья, однако нельзя ставить знак равенства между героем и автором. Если для героя главным является передача собственных ощущений и переживаний, то для автора прежде всего важно самосознание героя, его идеи (8). В этом, безусловно, проявляется влияние Достоевского, в произведениях которого, как известно, идеи играют определяющую роль.

Характерно, что Толстой много и напряжённо работал над “Крейцеровой сонатой”, кардинально менял не только сюжет, но и идейное наполнение повести. Его волновало не столько художественное совершенство произведения, сколько морально-нравственная сторона проблемы. Даже такие тонкие критики, как Н.Н. Страхов, не могли понять сути “Крейцеровой сонаты”. В письме к Толстому от 6 ноября 1889 г. Страхов спрашивает: “Почему рассказчик долго-долго не приступает к делу, а ведёт рассуждения об общих вопросах?.. Долгие рассуждения, которые предшествуют рассказу, глубокие и важные, теряют силу от ожидания, в котором находится слушатель” . (64, 334)

Толстой ничего этого не изменил в окончательной редакции. Говоря о художественной слабости произведения, он внутренним чутьём ощущал необходимость “общих рассуждений” героя, которые, с одной стороны, раскрывали точку зрения самого Толстого на проблемы семьи и брака, а ,с другой, что гораздо важнее, показывали эволюцию героя и истоки его чудовищного поступка. Трагедия совершилась раньше, чем совершился акт убийства, она – в моральном перерождении героя, в его психологической готовности стать палачом для своей жертвы. Здесь мы видим явную общность с “Кроткой” и вообще с поэтикой Достоевского. Воздействие Достоевского на позднего Толстого проявляется в глубинной напряжённости отношений, в подспудно разворачивающейся картине трагедии, в психологической мотивировке характеров, когда любовь-ненависть достигает своего апогея и заканчивается трагедией.

Очень важна запись в дневнике Толстого от 2 июля 1889 года: “Он должен чувствовать, что он сам довёл её до этого, что он убил её прежде, когда возненавидел, что он искал предлога и рад был ему”.

В этом основной идейный и психологический стержень повести и её актуальность. Если рассуждения героя (и автора) о низменности половых отношений сегодня не воспринимаются читателем, то психологическое состояние человека , постоянно находящегося в состоянии ненависти, которая может привести к трагедии по малейшему поводу – проблема чрезвычайно актуальная для современного общества.

Позднышев- человек, раздираемый противоречиями:в начале повести это идеалист и романтик с повышенными моральными принципами, но по мере развития сюжета он становится палачом, наслаждающимся страданиями своей жертвы. В этом отношении можно провести параллель между Позднышевым и Закладчиком, в котором также уживаются два начала – стремление к любви и к новой жизни, а, с другой стороны, качества “подпольного” человека, находящего удовлетворение в унижении другого.

Возвращаясь к трактовке женских образов в “Крейцеровой сонате” и “Кроткой”, следует отметить, что и здесь общепринятая схема ( Позднышева – посредственность, не способная на серьёзные чувства, Кроткая – благородная и возвышенная натура) требует определённого пересмотра, в особенности, в отношении образа Позднышевой. Это бросается в глаза при обращении к третьей редакции “Крейцеровой сонаты”, героиня которой предстаёт как существо с ярко выраженным идеальным началом, “стремлением к высшему и благородному, исканием истины, готовностью принести жертву”. (9) Чрезвычайно интересен тот факт, что Позднышева в девичестве с волнением и сопереживанием читает “Записки из мёртвого дома” Достоевского – книги, особенно любимой самим Толстым. Этот штрих ещё раз свидетельствует и о внимании Толстого к творчеству Достоевского и о неоднозначности образа героини “Крейцеровой сонаты”.

Если героиня “Кроткой” – натура эмоциональная и глубокая, способная воспринимать философию Гёте и смеяться, вспоминая сцены из романа Лесажа “Жиль Блаз”, то Позднышева из “Крейцеровой сонаты” тоже не чужда высокому и возвышенному. Правда, в последней редакции её образ приземлён в угоду морализаторским установкам Толстого, его взглядам на взаимоотношения полов, однако Толстой-художник и здесь берёт верх над моралистом. Позднышева не так ординарна, банальна, как это кажется на первый взгляд: она способна любить и полностью отдаваться этому чувству, будь то любовь к детям, к искусству или к мужчине; ей необходимо самовыражение, возможность реализовать свои способности.

Любовь к музыке и желание посредством искусства выразить накопившиеся в душе чувства лишний раз подчеркивают тонкость характера героини, хотя сам Толстой неоднозначно относился к музыке и к ее роли в жизни человека.Он понимал, что музыка- огромная сила, но какие именно чувства она вызывает и какие струны души затрагивает, самому писателю было не до конца понятно. В размышлениях Позднышева о музыке явственно ощущаются мысли автора о сложности и многомерности человеческих переживаний: “Музыка заставляет меня забывать себя,мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение,мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я собственно не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю“( 27,61)

Однако в образе героини Толстой вместе с тем подчеркивает просветляющее, облагораживающее влияние музыки, ее возвышающее значение.Позднышев так описывает состояние жены во время игры: “Жену же я никогда не видел такою, какою она была в этот вечер.Эти блестящие глаза, эта строгость, значительность выражения, пока она играла, и эта совершенная растаянность какая-то” ( 27, 62)

Подобно Кроткой, Позднышева таила в себе неудовлетворённость и жажду бунта против деспотизма и непонимания мужа. Рассказчик сам говорит о страшном напряжении взаимной ненависти друг к другу, которое должно было рано или поздно завершиться трагедией.

Бунт Позднышевой проявлялся в периодических уходах из дома, в попытке самоубийства от отчаяния и невозможности что-либо изменить (черты, объединяющие её с Кроткой).

Заурядная, ординарная женщина на подобные поступки не способна. Для Позднышевой жизнь превращается в трагедию, и роман с Трухачевским – ещё одна попытка выйти из страшного тупика, хотя сам муж толкает её на этот поступок. В сцене убийства героиня выглядит гораздо более благородно, чем оба соперника: она пытается спасти Трухачевского, который позорно бежит от обезумевшего мужа, и даже на смертном одре сохраняет достоинство и думает о детях.

Никак нельзя согласиться с мнением исследователя Е.Л. Лозовской, что “даже смерть не снимает того различия романтически-возвышенного и натуралистически-низменного, печатью которого отмечены портретные характеристики героини “Кроткой” и “Крейцеровой сонаты” (10)

С нашей точки зрения, суть не в портретных характеристиках (Кроткая упала так, что только ”с горстку крови изо рта вышло”, а Позднышева лежала вся распухшая и искалеченная), а в нравственном перерождении, которое испытали оба героя после смерти их жён, в той “последней правде” у гроба, которая открылась и Закладчику .и Позднышеву

(ср. у Толстого в “Крейцеровой сонате” : “Я понял, что я, я убил её, что от меня сделалось то, что она была живая, движущаяся, тёплая, а теперь стала неподвижная, холодная и что поправить это никогда, нигде, ничем нельзя” (11);

у Достоевского в “Кроткой”: “Говорят, солнце живит вселенную. Взойдёт солнце и – посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мёртво и всюду мертвецы… Стучит маятник бесчувственно, привычно… Ботиночки её стоят у кровати, тоже ждут её… нет, серьёзно, когда её завтра унесут, что же я буду?” (24, 35)

Появление в момент трагического прозрения героя “Кроткой” образа мёртвого солнца отнюдь не случайно: это символ безысходного отчаяния, проклятие окружающему миру, “призыв разорвать пелену молчания, равнодушия, одиночества и оживить людей, землю, вселенную”. (12)

Толстой вслед за Достоевским ставит проблему нравственного отношения к личности и делает попытку “восстановления погибшего человека” через страдание, покаяние и возвращение к человечности. Не случайно, осознавая непоправимость содеянного, Позднышев у постели умирающей жены в первый раз “увидел в ней человека”, забыл себя, собственное ”эго” и оценил ситуацию совершенно иначе.

Финал “Крейцеровой сонаты” закономерно перекликается с эпилогом “Кроткой”: “подпольный” человек, “антигерой” обеих повестей преображается, гордыня и эгоцентризм сменяются пониманием непреходящих, вечных ценностей – любви, сострадания и самопожертвования во имя всеобщей гармонии и добра.

Таким образом, в повести “Крейцерова соната” Толстой ищет новые художественные решения, во многом отличные от его прежних творческих установок и приближающиеся к поэтике Достоевского. Многоцветность образов, отражение исключительного в типическом, противоречивость и неоднозначность характеров и ситуаций, наличие разных временных и структурных пластов – всё это свидетельствует о творческой эволюции Толстого, о его художнической способности воспринимать другой, даже в чём-то резко отличный от его мировоззрения способ постижения действительности.

Примечания:

  1.  Об этом подробнее см.: Фридлендер Г.М. Достоевский и Толстой (К вопросу о некоторых общих чертах их идейно-творческого развития) – В кн. :Достоевский и его время, Л., 1971, с. 67-87; Фридлендер Г. М. Достоевский и Лев Толстой (статья вторая) – В кн. Достоевский. Материалы и исследования , Л., “Наука”, 1978, т.3, с. 67-91. ; Ломунов К.Н. Достоевский и Толстой. – В кн. Достоевский – художник и мыслитель., М., 1972, с. 462-523
  2. См. высказывание Л.Д. Громовой-Опульской об “Анне Карениной” в кн. История русской литературы в 3-х тт. под ред. Благого, т. III, М., “Наука”, 1964, с. 360
  3. Фридлендер Г. М. Достоевский и Лев Толстой (статья вторая), Указ. соч., с. 76
  4. Подробнее об этом см.: Фридлендер Г.М. Указ. соч., с. 77
  5. Толстой Л.Н. Полн. Собр. Соч., т. 66, м., 1953, с. 253, 254 (в дальнейшем цитируется по этому изданию с указанием страниц)
  6. Лозовская Е.Л., “Кроткая” Достоевского и “Крейцерова соната” Толстого – В кн.: Вопросы истории и теории литературы, Челябинск, 1961, вып. 1, с. 68.
  7. См. там же, с. 69-71
  8. Об этом см. также: Н.М. Тамарченко, Об авторской позиции в повестях ”позднего” Л. Толстого – “Русская словесность”, … №4, с.19
  9. Об этом подробнее см.: В.А. Туниманов. Достоевский и русские писатели XX века, С-Петербург, 2004, с. 18
  10. Лозовская Е.Л. Указ. соч., с. 71
  11. Л.Н. Толстой. Собр. Соч. в 14 тт., - М., 1953, т. 19, с. 77
  12. См. П.В. Бекедин. (К истолкованию образа мёртвого солнца) – В кн. Ф.М. Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1987, с. 123
Действия с Документом
Сайт создан при поддержке РГНФ. Номер гранта 08-04-12143в